Своенравная наследница - Сэдлиер Анна Тереза - Страница 17

Глава XIV. Как отец Оуэн одержал победу

Она швырнула на стол огромную охапку цветов, которую набрала на берегу Даргла, и бросилась к священнику с криком:

— Отец Оуэн! Отец Оуэн! Она хочет увезти меня в Америку! Это разобьет мне сердце!

Слезы бежали по ее щекам, и в своем горе она даже не заметила меня.

— Дитя мое, — сказал отец Оуэн, — даже маленькая малиновка умеет во время грозы сохранять спокойствие. Она знает, что любая буря окончится и ласковое солнце снова покажется в небе. Почему же ты, будучи разумным созданием, плачешь?

— Я ничего не могу поделать с этим, отец! К тому же у малиновки нет души, только косточки и перья.

Отец Оуэн рассмеялся, и девочка тоже улыбнулась сквозь слезы.

— Ну и что плохого в том, чтобы поехать в Америку? — спросил священник. — Я не вижу в этом никакого несчастья.

— Никакого несчастья? Мне придется покинуть все, что я люблю, и уехать с чужим человеком.

— Не такая уж я чужая, Уинифред, — укоризненно сказала я, — мне казалось, мы друзья.

При звуках моего голоса девочка вздрогнула и залилась краской.

— Я не знала, что вы здесь, — смущенно прошептала она.

— Твои чувства совершенно естественны, тебе предстоит расстаться с родиной и друзьями. Но в присутствии отца Оуэна говорю тебе: решай сама, ехать или оставаться. Я не увезу тебя силой. Откуда мне знать, может быть, здесь ты будешь счастливее, целые дни проводя в горах, как лесная фея.

— Вот только от безделья и праздности человек постепенно теряет радость жизни, Уинифред, — подхватил отец Оуэн. — Даже птицы рано или поздно прекращают петь и начинают вить гнезда, выводить птенцов, заботиться о потомстве. В труде человек обретает смысл жизни, и каждому из нас Господь предназначил свое поприще для творчества и служения. Не пренебрегай возможностью научиться чему-то новому, так ты принесешь ближним больше пользы.

Он обнял Уинифред и показал ей, как птица за окном вьется и хлопочет вокруг гнезда, словно подавая девочке хороший пример. Уинифред с серьезным лицом слушала отца Оуэна, она была бледна, но решительна. На щеках ее виднелись следы слез.

— Эту леди привело сюда само Провидение, — продолжил священник, — она проявляет бесконечную доброту, предлагая тебе поехать в Америку.

Уинифред метнула в меня взгляд, который нельзя было назвать ни благодарным, ни дружелюбным, но при этом она была так очаровательна — глаза все еще туманились слезами, а кудри в беспорядке спадали на лоб — я тут же ее простила.

— И все же, отец Оуэн, я пришла сюда сказать вам, что никуда не поеду! — заявила она.

— В самом деле? — спросил отец Оуэн. — В таком случае ты пришла сюда и для того, чтобы услышать, что ты должна поехать. Я опечален предстоящим расставанием с моей Уинифред, — карие глаза священника смотрели на девочку с невероятной добротой, — я учил ее катехизису, я подготовил ее к первой исповеди и к святому причастию. Я видел, как она растет, подобно цветам на скалах. Но она не цветок, а человек, ей суждено исполнить что-то в этом мире. И когда ей предлагают дать все, чего ей не хватает сейчас, что по сравнению с этим значат мои чувства, или чувства Найала, или миссис Мэхен, или даже ее собственные?

Уинифред стояла, глядя в пол. Новые слезы показались у нее на глазах — слова старого друга тронули ее.

— Каждый ребенок, которого я учил когда-то, накрепко занял место в моем сердце, — продолжил он. — Я не обращаю внимания на свои чувства и говорю: «То, что полезнее всего, должно быть сделано». Посмотри только на бабушку! Она останется совсем одна, слепая, и все равно велит тебе ехать. А несчастный Найал, который одиноко и неприкаянно будет бродить по холмам без своего маленького друга, разве он жалуется?

— Отец Оуэн, — заплакала Уинифред, — я сделаю все, что вы говорите! Я никогда не смогу вас ослушаться.

— Вот хорошая девочка! — сказал священник. — Надеюсь, я не был слишком суров? Загляни в мой молитвенник, там лежит для тебя красивая картинка, и вот еще конфеты специально для таких грустных случаев.

Уинифред бросилась к молитвеннику и с ликованием вытащила из него бумажное изображение Пресвятого Сердца. Конфеты она тоже взяла с удовлетворением и спрятала к себе в карман.

— Когда вы поедете? — спросил священник.

— Думаю, что в первую неделю августа, — ответила я, — чтобы Уинифред успела к началу школьного года.

— Значит, — сказал отец Оуэн, — Уинифред, дитя мое, начнешь рыдать тридцать первого июля. А пока развеселись, дорогая моя. До отъезда остался еще целый месяц.

Уинифред просияла при этих словах, потому что для ребенка месяц — очень долгий срок.

— Покажи этой милой леди местные достопримечательности. Пусть она тоже полюбит Уиклоу, чтобы в Америке у вас сохранились общие воспоминания о нашем крае.

— Вы никогда не бывали в Америке, отец? — спросила я.

— И, боюсь, уже не побываю. Мои старые кости не выдержат путешествия.

— При этом в любую погоду вас можно увидеть идущим по горам по первому зову, — заметила я. — Об этом мне подробно рассказал хозяин гостиницы.

Отец Оуэн действительно не боялся ни ветра, ни дождя, поднимаясь в самые дальние горные селения, чтобы соборовать больного или принести утешение в дом, в который пришла смерть.

— А почему бы и нет? — спросил он. — Если у малиновки есть заботы, значит, и мне без них не обойтись.

Я засмеялась.

— К тому же я небогат, — продолжил он, — и не могу далеко уехать. Мое место здесь, где меня ждут. У некоторых наших жителей нет ни одного друга, кроме меня. Что они будут делать, если мне взбредет в голову отправиться странствовать? Уинифред, дитя мое, в садик забрался гусь. Иди и выгони его. Думаю, ты не будешь бросать в него камни, как делают мальчишки?

Уинифред выбежала и со смехом принялась гонять упрямую птицу. Гусь лавировал между деревьями, бегал кругами, не желая лишаться сочной зелени, но в конце концов Уинифред удалось загнать его в угол. Птица смешно суетилась, перебирая лапами и проталкивая толстое тельце через узкую щель в заборе.

Тем временем отец Оуэн сказал, наблюдая за беготней девочки по саду:

— Сейчас, когда Уинифред нет, я должен сказать вам, как я рад, что она уедет с вами и поступит в монастырскую школу. Это Господь послал вас сюда. Господь начертал ей путь. Я уверен, что Его благословение пребудет на вас.

В этот момент в комнату вбежала запыхавшаяся Уинифред.

— А теперь приведи свой букет в порядок и отнеси его в церковь, — сказал отец Оуэн.

Одним из главных удовольствий Уинифред было сидеть в маленькой полутемной церкви и слушать звуки органа, на котором мастерски играл отец Оуэн. Поэтому она собрала букет — в основном это были примулы, бледное золото которых красиво выделялось на темной зелени листьев, — и ушла. Я попрощалась со священником и пошла вместе с ней. Пока Уинифред прошествовала в ризницу за вазой, я присела на скамью. Выйдя, она поставила букет у алтаря Пресвятой Девы и опустилась на колени прямо под алтарным светильником. Я увидела глубочайшую сосредоточенность на детском лице.

Вскоре к нам присоединился отец Оуэн и Барни, который во время служб обычно раздувал меха органа. В стенах церкви царил полумрак, сквозь цветные витражи пробивался вечерний солнечный свет, алтарный светильник разгонял темноту. Священник легко коснулся клавиш и начал изящно играть простые гимны Пресвятой Девы, которые мы все знаем с детства. «Дево чистая» сменялась «Херувимской», а затем он перешел к «Радуйся, звезда морская» и закончил «Тихим светом».

Чистые сильные ноты, исполненные невероятной сладости, производили странный эффект. Звуки попадали мне прямо в душу, кажется, я могла бы слушать их вечно. Уинифред отошла от алтаря, и выражение ее пылающего лица поразило меня.

— Разве это не прекрасно? — прошептала она.

Я согласилась. Между нами воцарился мир, и девочка вновь стала дружелюбной. Она подошла ко мне и тихо прошептала: