Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 61

– Городской крендель, – фыркнул он с таким презрением, будто слово это означало не просто происхождение, а сразу диагноз, мировоззрение и неразвитую чувствительность к домашней магии.

– … но есть вероятность, что через открытое окно проникнет кто‑то из мелкой нечисти, – спокойно закончил я, глядя на него поверх блокнота.

– Не проникнет, – возмутился Никифор, задрав подбородок. – Никто в дом не войдёт без моего ведома! Я, между прочим, хранитель. Всегда на страже.

– Значит, птица залетела не просто так, – заметил я и, не торопясь, вновь открыл блокнот. Щёлкнул ручкой и вписал ещё пару слов, подчёркнуто медленно, чтобы домовой это точно заметил.

Никифор замолчал. Видно было, как внутри него борются гордость и растущая тревога. Он приоткрыл рот, хотел что‑то сказать, но вместо этого снова уставился на блокнот.

– Что вы там записали? – наконец спросил он, хмурясь, словно ожидал увидеть перечень всех своих прегрешений за столетие.

– Что положено, то и записал, – отозвался я спокойно, постучав указательным пальцем по чёрной кожаной обложке. – У меня все ходы записаны.

– Какие ходы? – насторожился домовой. Теперь он смотрел на блокнот так, как деревенский кот глядит на скворечник: вроде бы ничего опасного, но вдруг там кто‑то уже сидит и записывает твои грехи в книжечку.

Снизу донёсся шум – гул голосов, приглушённый топот, словно кто‑то слишком уверенно ступал по веранде. Никифор всплеснул руками, как старший дежурный, и забормотал себе под нос:

– Гости же приперлись… Вот ведь без спросу, без стука! Пойду, с крыльца их спущу. Как миленьких.

Он уже развернулся в сторону выхода, собравшись выдать стандартный набор неласковых приёмов, но я, не поднимая голоса, спокойно велел:

– Отставить.

Домовой замер. Обернулся ко мне через плечо, удивлённо прищурился:

– Чегось?

– Если ко мне кто‑то пришёл, – пояснил я, вставая с кресла, – то пригласи в дом. По‑человечески.

– Я не слуга, – буркнул он насупившись. Вид у него был оскорблённый до глубины бороды.

– Твоя правда, – кивнул я. – Быть может, стоит это поменять.

Никифор фыркнул, но ответить не успел. Я уже сунул блокнот в карман пиджака, выпрямился и направился к выходу из кабинета, не торопясь, с тем самым видом, с каким хозяева встречают госетй. За спиной послышалось многозначительное сопение. Домовой, похоже, сражался с внутренним выбором между негодованием и любопытством.

Я распахнул входную дверь и как ни в чём не бывало улыбнулся. На пороге стоял Морозов. За его спиной маячило ещё несколько человек – кто‑то с портфелем, кто‑то с заметной нервозностью на лице, кто‑то с бигудями на голове, которые по забывчивости дамы остались в прическе.

– Добрый день, княже, – поздоровался воевода так, словно мы не виделись целую вечность, а не перекидывались словами буквально утром. – Я распорядился привезти из города кандидатов.

– Чегось? – донеслось у меня из‑за плеча с характерной интонацией.

Никифор, естественно, тут же попытался меня обойти, чтобы хоть глазком взглянуть на «кандидатов». Но я остался стоять в дверях, перекрыв ему обзор собой – вежливо, но намеренно.

– Отлично, – произнёс я с тем спокойствием, с каким обычно говорят о начале масштабной уборки. – Давайте разместим людей в гостиной. Говорить с каждым по очереди будем в кабинете. Быть может, кто‑то… – я слегка повернул голову, выделяя голосом последнее слово, – приготовит чай.

Позади меня раздался сдавленный хрип. Я не оборачивался, но по звуку было понятно: Никифор только что пережил сильнейший внутренний конфликт между гордостью, обидой и осознанием, что чай придётся всё‑таки заваривать.

А за спиной Морозова вдруг раздался женский голос – вежливый, с лёгкой ноткой энтузиазма:

– Я могу приготовить, если позволите.

– Чегось? – повторил Никифор, но уже не с удивлением, а с такой угрозой, будто его только что предложили заменить на электрический чайник.

Я медленно повернулся к нему, сохраняя спокойствие на лице.

– Помощь нужна? – осведомился я сдержанно, как бы давая шанс отступить с достоинством.

– Никого на кухню я не пущу, – буркнул он и насупился, словно вся чужая инициатива – личное оскорбление его кулинарной чести.

– Значит, сам справишься. Вот и славно, – кивнул я, будто именно этого и добивался. Сделал шаг назад и приглашающе распахнул дверь шире. – Проходите, располагайтесь в гостиной. Кто первый на собеседование – прошу за мной.

Позади негромко, но вполне разборчиво, домовой пробормотал что‑то вроде: «Да чтоб вас всех самоваром по лбу», – но все же старик направился в сторону кухни. Работа закипела. В прямом смысле.

Я вернулся в кабинет, не спеша – как человек, который точно знает, что сейчас начнётся нечто сомнительно увлекательное. За мной вошёл Морозов. Он, как всегда, двигался чётко, будто и в стенах кабинета стоял на построении. Молча прикрыл за собой дверь, потом кивнул, словно рапортовал.

– Приехали кандидаты в секретари, – начал он без лишних вступлений. – Не уверен, что все они вам придутся по душе. Но я просил выбрать тех, кто умеет хорошо справляться с нагрузкой, кто способен держать язык за зубами…

Он вдруг замолчал, глянул на меня с тем выражением, каким обычно смотрят на падающую с потолка каплю, и поднял палец к губам. Без слов.

Затем резко распахнул дверь.

В комнату, теряя остатки достоинства, ввалился невысокий человек в сером костюме. Полосатый, яркий галстук съехал набок, на ботинке виднелось пятно, подозрительно похожее на отпечаток чужой подошвы. Судя по всему, стоял он снаружи, припав ухом к двери, и переоценил устойчивость своего положения.

– Простите, я… запнулся о ковер, – пробормотал он, быстро поднимаясь и судорожно расправляя лацканы. – Меня зовут…

Я едва сдержался, чтобы не поднять бровь слишком высоко. Знакомство, что называется, началось с доверия.

– Мы вам перезвоним, – перебил я с натянутой улыбкой, подняв ладонь в вежливо‑окончательном жесте. – Пусть заходит следующий кандидат.

Когда мы остались одни, Морозов нахмурился, уже догадываясь, что столкнулся с очередным проявлением непрактичной гуманности, и уточнил:

– Зачем нам ему звонить?

– Так говорят из вежливости, чтобы не обидеть, – пояснил я, пряча улыбку за нейтральным выражением лица. Всё‑таки день только начался, а театр одного подслушивающего актёра уже состоялся.

– Ох уж эти телячьи столичные нежности, – покачав головой, буркнул воевода. – Надо было ему дать затрещину, чтобы знал, как чужие разговоры выведывать. А потом отправить восвояси. Желательно пешком и до самой городской черты.

– Не будем портить репутацию, – спокойно возразил я, усевшись в хозяйское кресло. – Не хочу, чтобы в городе пошли слухи, будто мы тут людей обижаем, только потому, что они нам не подошли.

– Какие слухи? – невинно вскинул брови Морозов. – Этот хлыщ до города бы не дошёл. Вы его туфли видели? В таких не то что бегать – стоять страшно. От волка не убежал бы.

– От какого ещё волка? – удивился я.

– От любого, – не моргнув глазом отозвался Владимир. – Даже самого больного и хромого. Тут прямо без вариантов, чесслово.

Я коротко выдохнул, подавив смешок, и, деловым тоном, выдал:

– Прошу вас проследить, чтобы всех кандидатов после собеседования доставили до Северска в целости и сохранности. Включая туфли.

– Добрый вы, князь, – хмыкнул воевода кивая. И тут же замолчал, оставив меня в легком замешательстве – то ли это была насмешка, то ли искреннее восхищение. С Владимиром никогда не угадаешь.

Он вновь распахнул дверь, резко, с явным ожиданием, и, кажется, был немного разочарован, не обнаружив за ней очередного шпиона, прижатого ухом к косяку. Выражение лица у него было такое, будто он искренне надеялся на повторение спектакля. Для закрепления эффекта.

– Проходите в кабинет по одному, – гаркнул он в коридор, не заботясь о вежливом тоне, и вернулся в комнату с видом человека, который уже понял: весёлое закончилось, теперь будет скучная работа.