Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 543

Леший заметил.

– Понял, значит.

Мурзик не шелохнулся.

– Хороший зверь, – неожиданно сказал Иволгин и осторожно погладил его по голове. – Просто дурной силы нахватался. Но это поправимо. Не волнуйся, мы все это уберем.

Мурзик пискнул. На этот раз совсем тихо. Иволгин поправил вокруг него плед. Странно, но в руках лешего белка действительно успокоилась. Еще несколько минут назад она отчаянно пыталась кусаться и вырывалась, а теперь лежала неподвижно, только настороженно следила за каждым движением своего неожиданного лекаря.

Никифор тоже успокоился. Молча забрал со стола сверток с провизией, посмотрел внутрь и сокрушенно вздохнул.

– Половину кухни вынес.

– Не преувеличивайте, – заметила Марина.

Домовой проигнорировал ее слова. Аккуратно завернул еду обратно и сокрушенно заявил:

– Это на ужин было. С такой белкой можно и по миру пойти.

Марина засмеялась первой. Следом улыбнулась Вера. Да и я тоже не удержался. Даже Никифор через несколько мгновений фыркнул и махнул рукой. И на веранде снова стало тепло и совершенно по‑домашнему.

Вера сидела возле моего родимчика. Марина стояла рядом с креслом Иволгина. Сам хозяин леса держал на коленях завернутую в плед перепуганную белку, а Никифор ворчал над украденной провизией и уже явно прикидывал, чем теперь кормить Мурзика, чтобы тот не остался голодным во время лечения. И только я один помнил о платке в кармане. Я посмотрел на Веру, которая как раз наклонилась к родимчику, осторожно поправляя листок. Потом почувствовала мой взгляд и подняла голову. Я хотел спросить. Правда хотел, но рядом сидела Марина, уже успевшая многозначительно оценить и цветок, и нас обоих. Иволгин тоже время от времени поглядывал на меня с такой усмешкой, будто понимал значительно больше, чем собирался сообщить.

Марина улыбнулась.

– Вы быстро нашли общий язык, – произнесла она, кивнув на бельчонка.

Иволгин фыркнул.

– С животными проще, – ответил он.

– Чем с людьми? – уточнила сестра и леший кивнул:

– Намного.

– Не сомневаюсь, – фыркнула девушка. Он бросил на неё короткий взгляд и я опять заметил, как у Иволгина менялось лицо, когда он смотрел на Марину. Едва заметно, но достаточно, чтобы увидеть. Резкость исчезала, плечи становились менее напряжёнными, даже голос звучал мягче.

И мне вдруг стало интересно, замечает ли это сама сестра. Судя по тому, как спокойно она улыбалась, – возможно. А может, вообще не думала об этом.

Вера тоже смотрела на них, и на её губах появилась тёплая улыбка.

Я неожиданно поймал её взгляд. Секретарь чуть наклонила голову, будто хотела спросить, что я думаю, но я только пожал плечами. Вера тихо рассмеялась. И вот этот короткий смех почему‑то окончательно разрушил остатки напряжения, которое я принёс с собой от старого колодца.

Запал окончательно пропал. Нет, я хотел поговорить с Верой. Но точно не здесь. И не при них. Я сунул руку в карман и нащупал свернутый платок. Позже. С Верой Романовной я поговорю потом.

А пока на нашей веранде был родимчик, Никифор спасал честь своей кухни, Иволгин собирался лечить белку от последствий общения с Древним, а Мурзик смотрел только на Иволгина. И, судя по его испуганной мордочке, уже начинал подозревать, что переедание было далеко не худшим из возможных последствий знакомства с Бросающим Кости.

Глава 19

Вечерний гость

Мы ещё некоторое время посидели на веранде. Никифор унес украденную колбасу обратно на кухню, предварительно ещё раз пригрозив белке, что отныне вся провизия будет находиться под особым надзором. Сам пациент уже почти спал. Из пледа торчала только рыжая голова, глаза постепенно закрывались, а время от времени Мурзик тихо шевелил носом, явно проверяя, не появилась ли поблизости какая‑нибудь еда. Иволгин всё ещё держал его на коленях и лениво гладил между ушей, хотя делал это с таким видом, словно никакого особого интереса к белке не испытывает и вообще исключительно выполняет неприятную обязанность.

Марина что‑то негромко рассказывала Вере.

Та слушала её, улыбаясь, иногда переводя взгляд на родимчик, который всё ещё стоял на столе в небольшой глиняной миске. Несколько часов покоя явно пошли растению на пользу: листья расправились, тонкие стебли поднялись, и теперь сложно было поверить, что ещё утром цветок лежал в вывернутом коме земли возле разбитой дороги.

Мне почему‑то нравилось на него смотреть.

Может, потому, что в последние дни слишком многое вокруг ломалось, рушилось или оказывалось совсем не тем, чем казалось на первый взгляд. А простой цветок, который пережил многое, стоял на нашей веранде и, похоже, собирался жить дальше.

Когда сумерки окончательно легли на сад и в открытые окна потянуло прохладой, я поднялся. В плечах неприятно потянуло, поясница отозвалась тупой усталостью.

– Я пойду приведу себя в порядок после тренировки, – сказал я и Марина окинула меня взглядом.

– Давно пора, – произнесла она, и я услышал в ее голосе хорошо скрываемое ехидство.

Иволгин же бросил на меня короткий, полный понимания взгляд. Кажется, именно в этот момент я впервые осознал, что выгляжу действительно не лучшим образом. Рубаха после тренировки высохла прямо на мне, волосы наверняка торчали в разные стороны, а на рукаве всё ещё оставалась пыль с площадки.

– Морозов хорошо поработал, – довольно произнес он.

– Вообще‑то тренировался я.

– Вот потому и говорю, что Морозов хорошо поработал, – невозмутимо ответил леший, и только сейчас я понял смысл его фразы. Хотел было ответить, но передумал. Вместо этого произнес:

– Отдыхайте.

И направился в дом. Не торопясь поднялся на второй этаж я поднялся, вошёл в свою комнату и закрыл за собой дверь. Прислонился спиной к створке и с облегчением выдохнул: наконец‑то я был один.

Некоторое время постоял, наслаждаясь тишиной, а затем направился в ванную. И стоило стянуть рубаху, как я окончательно понял, что Морозов не шутил, когда обещал заняться моим обучением всерьёз. Плечи ныли, мышцы на руках неприятно тянуло, под лопаткой чувствовалось такое ощущение, будто туда кто‑то незаметно вставил деревянную доску. На боку обнаружился довольно внушительный синяк. Я долго рассматривал его в зеркале. И совершенно не помнил, откуда он взялся. Возможно, дружинник всё‑таки задел меня каменной глыбой. Или я сам приложился о землю.

– Возмужал, – пробормотал я себе под нос, вспоминая слова воеводы и осторожно коснулся синяка. – Определённо возмужал.

Завтра, судя по ощущениям, я действительно должен был окончательно «заматереть». Если утром вообще удастся самостоятельно встать с кровати.

Я усмехнулся, открыл кран, и плеснул на лицо прохладной водой.

Первое прикосновение оказалось почти ледяным и я невольно втянул воздух. Вода стекала по лицу, шее, плечам, смывая пыль и остатки усталости. Постепенно стало легче. Я долго стоял у умывальника, опираясь ладонями о край, потом провёл мокрыми пальцами по волосам.

Вытерся полотенцем и переоделся в чистую рубаху. После этого стало немного легче. По крайней мере, теперь я снова напоминал князя, а не человека, которого воевода выпустил против опытного противника исключительно ради собственного развлечения.

Подошел к окну, чтобы открыть створку пошире. Солнце уже опустилось достаточно низко. Длинные тени от деревьев пересекали двор, воздух сделался мягче, а от леса потянуло вечерней прохладой. Где‑то возле хозяйственных построек разговаривали люди, из открытого окна кухни доносился голос Никифора. Судя по интонации, кто‑то опять сделал что‑то не так.

Я уже собирался закрыть окно и спуститься вниз, когда заметил движение возле дальней ограды. Сначала решил, что это один из дружинников, о человек вышел из‑за старой яблони, и я сразу его узнал. Митрич.

Старый леший шел вдоль ограды неторопливо, слегка опираясь на посох. Время от времени останавливался, наклонялся к земле, рассматривал столбы и кусты, потом проходил еще несколько шагов. Один раз положил ладонь на деревянную перекладину и простоял так довольно долго, словно не просто проверял крепость забора, а прислушивался к чему‑то внутри дерева.