Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 399

– Моя собачка, – с готовностью подтвердила секретарь и без колебаний подхватила питомицу на руки.

Сделала она это легко, уверенно, как берут на руки давнего любимца, не сомневаясь ни в его весе, ни в его настроении. Псина послушно прижалась к её груди, мгновенно потеряв всякую настороженность, и в этом жесте чувствовалась настоящая привязанность.

Теперь собака уже ничем не напоминала удивительное чудовище, которое стояло передо мной всего мгновение назад. Шерсть её вновь лежала ровно, мягко поблёскивая на солнце, глаза светились тёплым карим блеском, а хвост ходил из стороны в сторону словно заведенный. В её поведении не осталось ни следа недавней угрозы – только чистая, бесхитростная радость встречи с хозяйкой.

Она потянулась мордочкой к лицу Альбины Васильевны, быстро лизнула её в подбородок и заискивающе заскулила, словно пыталась оправдаться за свой побег и сразу же заслужить прощение. В этом звуке прозвучала искренняя преданность, почти детская, и желание быть рядом – под защитой, под ласковой рукой, где всё понятно и безопасно.

– Прибилась несколько лет назад, – продолжила Альбина, прищуриваясь и заглядывая мне за спину, будто искала взглядом кого‑то. – Пришла к дому побитая и голодная. И я не смогла её прогнать.

– Пожалели? – рассеянно уточнил я, всё ещё наблюдая за зверем и стараясь не выдавать своего напряжения.

Спросил я почти машинально, больше для поддержания разговора, чем из настоящего любопытства.

– Не смогла, – повторила женщина, чуть пожав плечами, словно речь шла о чём‑то очевидном. – Потому как она не хотела уходить. Ну, и жалко мне её было гнать.

В её интонации слышалась та самая человеческая мягкость, которая иногда оказывается сильнее любых доводов разума. Видно было, что тогда она поступила так, как подсказала совесть, и теперь ни разу об этом не пожалела.

– Покормила. А потом отвела к лекарю зверскому, чтобы проверил на болезни всякие. Собачка оказалась здоровой…

«Собачка» в этот момент повернула голову и вдруг ухмыльнулась.

Улыбка её была короткой, почти незаметной, но в ней промелькнуло нечто хищное. Губы разошлись, и на мгновение я увидел два ряда игольчатых зубов. Длинных, острых, словно созданных не для игры, а для совсем других целей. Видение было быстрым, как вспышка, но достаточно явным, чтобы сердце на секунду сжалось.

Я моргнул, пытаясь понять, не почудилось ли мне это.

Псина уже сидела спокойно на руках у хозяйки, покорно прижавшись к её груди, и выглядела самым обычным домашним питомцем – ласковым, доверчивым, безобидным. В её карих глазах не было ни злобы, ни тревоги, только тихая преданность и ожидание похвалы.

И всё же мне показалось, что эту ухмылку видел только я. А хозяйка чудовища не замечала ничего подозрительного.

– К тому же она умненькая и ласковая, – продолжила секретарь. – Но иногда сбегает и носится по городу. Однако всегда возвращается. И никого не кусает.

Говорила она почти с гордостью, словно речь шла не о капризной собаке, а о члене семьи, которому многое позволено, потому что в душе он добрый и надёжный. В её голосе звучала та самая уверенность хозяйки, знающей характер своего питомца до последней привычки и не допускает мысли, что тот способен на зло.

– Неужели? – я сложил на груди руки, глядя на зверя внимательно и без улыбки.

В вопросе скользнула тень сомнения. Я не хотел спорить или обвинять, просто старался разобраться в происходящем и понять, что именно стоит передо мной – обычная проказница или нечто куда менее безобидное.

Псина вдруг икнула – коротко, неожиданно, будто подавилась собственным дыханием. Потом посмотрела на меня так жалобно, что моё сердце невольно дрогнуло. В её глазах появилось выражение растерянности и тихой обиды, словно она не понимала, за что на неё сердятся, и потому искала защиты у того, кто казался сильнее.

– Неужто она вас схватила? – ужаснулась Альбина Васильевна, прижимая зверя крепче к груди. – Бубочка, ты укусил князя?

В её голосе прозвучала неподдельная тревога. Она смотрела то на меня, то на свою любимицу с таким испугом, будто услышала о настоящей беде и теперь готова была немедленно исправлять последствия.

Бубочка в этот момент натурально выпучила на меня честные глаза – круглые, совершенно безмятежные. Вид у неё стал такой простодушный и доверчивый, что мне вдруг сделалось неловко. По‑настоящему. Словно я незаслуженно обвинил существо, которое не могло за себя постоять и теперь молча терпело мои обвинения.

– Не укусила, – пришлось мне признаться после короткой паузы.

Сказал я это с лёгким чувством смущения.

– Я так и знала, – с облегчением выдохнула женщина.

Рука её снова мягко прошлась по спине зверя. А псина в этот момент прищурилась.

Сделала это едва заметно, уголками глаз, и губы её на мгновение скривились в странной, почти насмешливой улыбке. В этой улыбке исчезла прежняя невинность, и передо мной вновь мелькнул тот самый чужой взгляд, который я уже видел раньше. И в одно мгновение она перестала казаться простодушной Бубочкой, став существом куда более хитрым и внимательным, чем хотелось бы думать.

– Но вы всё же не выпускайте её на свободный выгул, – вздохнул я и машинально пригладил волосы.

– Я бы и сама рада, если бы она не сбегала, – тихо ответила Альбина, глубоко вздохнув.

Вздох её был тяжёлым, усталым, как у того, кто давно смирился с характером близкого существа и уже не надеется его изменить.

– Но некоторые существа не могут без свободы, – добавила она после короткой паузы.

Сказано это было негромко, почти задумчиво, и в этих словах прозвучала странная, почти философская печаль. Будто речь шла не только о собаке, но и о ком‑то другом – о людях, о судьбах, о тех, кого невозможно удержать рядом, даже если очень хочется.

Она ещё раз вздохнула, а потом неожиданно вскинула на меня взгляд и спросила:

– А где Владимир Васильевич? Ни за что не поверю, что он отпустил вас в город одного.

– Отпустил? – повторил я странное слово, чуть приподняв бровь.

Оно показалось мне неожиданным, даже немного забавным. В нём сквозила такая заботливая строгость, что я невольно усмехнулся и покачал головой.

– Вроде я не на поводке у воеводы, – сказал я с лёгкой иронией.

Бубочка в этот момент фыркнула. Потом закашлялась, уткнувшись мордочкой в плечо хозяйки, но в этом кашле было что‑то подозрительно похожее на смех. По крайней мере мне так показалось.

Альбина виновато улыбнулась, чуть склонив голову набок.

– Не обижайтесь, Николай Арсентьевич. Я вовсе не собиралась намекнуть, что он вас опекает.

Говорила она мягко, примирительно, стараясь сгладить неловкость, которая неожиданно возникла между нами.

Она на мгновение замолчала, будто собираясь с мыслями, а потом тихо продолжила:

– Просто знаю, как Морозов горевал, когда старый князь…

Она смешалась, словно сказала больше, чем собиралась. Слова её повисли в воздухе. На лице мелькнула растерянность, а пальцы, державшие поводок, чуть сильнее сжались, будто она пыталась удержать не только собаку, но и собственные мысли.

Потом она шагнула ко мне ближе, словно решилась продолжить разговор, от которого сама же хотела уклониться.

– Он винил себя в том, что не смог помочь старику, – проникновенно заметила она, глядя прямо на меня.

Голос её прозвучал глухо, будто воспоминание это было тяжёлым Она ненадолго замолчала, словно прислушиваясь к собственным чувствам, а затем добавила тише:

– Хотя все, кто знал князя, понимали – никто не мог бы ему помочь.

– Что с ним случилось? – спросил я, не отводя взгляда.

– Вы же знаете… – растерянно бросила Альбина.

Она отвела глаза, словно надеялась, что этим разговор и закончится. В её голосе прозвучало сомнение, неуверенность, будто она сама не была уверена, имеет ли право говорить дальше.

– … на самом деле, – с нажимом произнёс я, чуть подавшись вперёд.

Я смотрел на жензину внимательно, спокойно, позволяя ей понять, что разговор этот для меня важен.