Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 398

– У Северского княжества есть леса, реки, земля. Люди, которым нужна работа. И я предлагаю гильдии открыть производство. На выгодных условиях.

– Каких именно? – тут же уточнил Климов.

– Налоговые льготы при открытии производств в обозначенных княжеством зонах, – начал перечислять я. – Содействие в строительстве подъездных дорог. Гарантированные заказы от Северска.

Я внимательно смотрел на собеседника, замечая, как при каждом слове в глазах гильдии мастеровых разгорается неподдельный интерес:

– А что с этого получит княжество? – уточнил он, когда замолчал. – Пока я вижу только вложение денег в строительство дорог.

– Северск получит рабочие места и обучение ремеслам, – ответил я. – Пока хватит и этого.

– Резонно, – согласился Климов, а затем добавил с легкой усмешкой. – Только вот мастеровые не промышленники. Мы делаем наемную работу или занимаемся ремеслами и получаем за это оплату.

– Вы можете поговорить с гильдией купцов и вложиться в производство, – возразил я. – Мелкое, но приносящее деньги.

Собеседник задумался.

– Разумно, – ответил он после паузы. – Если только вы дадите слово не пускать в княжество столичных гостей. Соревноваться с ними мы не сможем. На это не хватит ресурсов.

Я кивнул:

– Даю слово князя, – ответил я. – Вы знаете, мастер Климов, что я не пускаю столичных гостей на наши земли с тех пор, как прибыл сюда. И собираюсь продолжать эту традицию.

Климов молчал, глядя на меня. А затем протянул:

– Тогда это можно обдумать. Я поставлю вопрос на обсуждении в гильдии и свяжусь с купцами. А потом дам вам ответ. Но предложение кажется мне очень интересным.

– Спасибо за то, что выслушали, – произнес я, пожимая протянутую Климовым ладонь и скрепляя наш пока еще неофициальный договор…

Глава 15

Питомец

Я вышел из ресторана, так и не дождавшись пока подадут еду. Извинился перед Климовым коротко и вежливо, сославшись на занятость, и покинул заведение.

На улице светило солнце. Ветер тянул от реки приятной прохладой, касаясь лица.

Я на мгновение остановился у крыльца, прислушался к этому простому, живому дыханию города. Где‑то хлопнула дверь, кто‑то засмеялся из окна дома, и вдруг откуда‑то издалека донёсся звон колокола. Он прозвучал коротко, глухо, словно напоминание о чём‑то важном, а потом так же быстро растаял в воздухе, растворился в шуме ветра, оставив после себя только лёгкое послевкусие спокойствия.

Мимо меня пронеслись пара мальчишек, взбудораженные, шумные, с самодельными удочками наперевес. Бежали они стремительно, будто опаздывали на самую важную в своей жизни рыбалку, и в глазах их горел азарт, который невозможно подделать или объяснить словами. Один из них что‑то выкрикнул второму, тот рассмеялся, и оба скрылись за поворотом, оставив после себя лёгкий след пыли и беззаботного веселья.

А за ними с заливистым лаем нёсся небольшой пес – быстрый, ловкий, с задорно поднятым хвостом. Он мчался так, словно участвовал в великом походе и не собирался уступать своим юным хозяевам ни шага. Зверек очень походил на ту самую собаку, которая стащила давеча у Победовича книгу, и я невольно усмехнулся, представив, как она вновь удирает с добычей, гордая собой и совершенно не жалеющая о своем поступке.

Город жил своей обычной жизнью – неспешной, шумной, чуть беспечной, и в этой простоте было что‑то успокаивающее. Стоило только выйти на воздух, как сразу становилось легче дышать и думать ровнее, будто сам ветер аккуратно расставлял мысли по местам, не торопясь и не требуя благодарности.

Собака внезапно крутанулась вокруг себя – резко, будто её дернули за невидимую нить. Движение это было неестественным, слишком стремительным для обычной игры или собачьей прихоти. Она остановилась неожиданно и уставилась прямо на меня. Взгляд её стал неподвижным, внимательным, лишённым всякой щенячьей беспечности.

В её глазах на мгновение полыхнули красные искры – коротко, но ярко, словно внутри зажглась искра от сухого хвороста. Шерсть на загривке приподнялась, встала дыбом густым гребнем, и губы её медленно разошлись, обнажив зубы. Не просто оскал – предупреждение. И зубы эти показались мне слишком длинными, слишком острыми для обычного зверя.

Я даже не успел толком отреагировать. Мысль только начала складываться, рука ещё не поднялась, а псина уже оказалась рядом. Движение её было быстрым, бесшумным, почти скользящим, как у хищника, который знает своё дело и не сомневается в исходе.

Она щёлкнула зубами совсем рядом с моей лодыжкой – сухо, резко, с таким звуком, от которого по спине невольно пробежал холодок. Расстояние между её пастью и моей ногой было ничтожным, всего какой‑то миг, тонкая граница между случайностью и бедой.

Но почти тотчас она взвизгнула. Вышло жалобно, испуганно, будто сама испугалась собственной дерзости. Резко отпрянула назад, сделала пару торопливых шагов, пятясь, и поджала хвост. Всё произошло так быстро, что агрессия исчезла раньше, чем успела закрепиться.

Вид у неё враз перестал быть опасным. Глаза потускнели, уши опустились, и вся её фигура словно сжалась, уменьшилась, превратилась из грозного зверя в обычную дворовую собаку, пойманную на шалости. В этом внезапном преображении было что‑то почти человеческое – растерянность, неловкость и тихая вина, как у ребёнка, который хотел напугать, а сам испугался сильнее всех.

В этот самый момент нога у меня заныла. Метка лисицы отозвалась, будто почувствовала угрозу раньше меня. Кажется, именно в это самое место собака и намеревалась меня укусить.

Хотя собакой назвать её теперь у меня язык уже не повернулся бы. Существо изменилось прямо на глазах, и перемена эта была настолько явное, что не оставляла места сомнениям. Передо мной стояло уже не простое животное, а нечто иное.

Шерсть на её теле вдруг зашевелилась, поднялась и превратилась в иголки – длинные, жёсткие, похожие на сосновые. Они вытянулись густым частоколом, зазвенели тихо, словно сухие ветки на ветру, и сразу придали существу вид колючий, опасный, неприступный. Тело её вытянулось, стало длиннее, гибче, словно его осторожно потянули за невидимые нити. Спина выгнулась, движения сделались осторожными, почти плавными, как у зверя, который привык жить в чаще и знает цену каждому шагу.

Хвост распушился густым облаком, тяжёлым и широким, будто в нём собралась вся сила существа. Уши заострились, вытянулись вверх, сделались большими, непривычно широкими, и неожиданно накрыли собой спину животины, словно щит или плащ.

Я наблюдал эту трансформацию совершенно заворожённый. Стоял неподвижно, не отрывая взгляда, и чувствовал, как внутри поднимается странное спокойствие – не страх, не растерянность, а холодная внимательность человека, который видит перед собой не чудо и не кошмар, а очередную загадку этого мира. Время будто растянулось, звуки вокруг стихли, и всё внимание сосредоточилось на этом существе, которое ещё минуту назад казалось обычной собакой.

И только спустя несколько мгновений я заметил, что рядом со мной уже стоит человек. Это была Альбина Васильевна.

Она подошла к зверю и ловко ухватила незамеченный мною ранее ошейник – сделала это уверенно, без лишней суеты, словно проделывала подобное не первый раз и прекрасно знала характер своей подопечной. А уже через мгновение к кольцу ошейника щёлкнул поводок.

– Опять сбежала, негодяйка, – воскликнула Альбина Васильевна и виновато мне улыбнулась.

Улыбка её была тёплой, немного смущённой. В голосе прозвучала лёгкая усталость, перемешанная с заботой, а взгляд скользнул по мне быстро, будто она проверяла, не успела ли её проказница натворить чего‑нибудь серьёзного.

– Это ваше? – поражённо спросил я, всё ещё не до конца веря тому, что вижу.

Вопрос сорвался сам собой, без подготовки, потому что происходящее никак не укладывалось в привычную картину мира. Передо мной стояла женщина с поводком в руке, и на другом конце этого поводка находилось существо, которое всего минуту назад выглядело совсем иначе.