Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 389

– Дела откладывал, встречи отменял, – добавил домовой, словно читая мои мысли. – И не потому, что не хотел, а потому, что не мог.

Он провёл ладонью по подоконнику, медленно, задумчиво.

– А когда её не стало…

Никифор замолчал. И в этой паузе было больше, чем в любых словах.

– Князь посмурнел, почернел, – наконец продолжил он. – Часто стал молчать и ни на кого не глядеть.

Домовой покачал головой.

– Сидел часами в кабинете или на веранде, будто ждал чего‑то, что уже не вернётся.

Он на секунду прикрыл глаза, словно отгоняя тяжёлое воспоминание.

– Мне боязно было, что он умом тронется, – признался он тихо. – Потому как тоска эта, она ведь не отпускает просто так.

Я слушал, не перебивая. Потому что в этих словах чувствовалась не просто память, а пережитый страх.

– Он однажды собрался уезжать, – добавил Никифор после короткой паузы.

Я удивлённо посмотрел на него.

– Вещи приказал собрать, бумаги принялся в порядок приводить. Велел сжечь все, что посчитал лишним, – продолжил домовой, не глядя на меня. – Сказал, что не может больше здесь оставаться.

Он усмехнулся криво.

– Мол, всё здесь напоминает, – Никифор перевёл взгляд на меня. – И знаете, княже, он ведь мог уехать.

Он произнёс это спокойно, но в голосе его чувствовалась тяжесть.

– Никто бы его не удержал.

Я нахмурился.

– И что его остановило?

Домовой чуть помедлил, а затем ответил без всякой важности, словно говорил о чём‑то обыденном:

– Я.

Он пожал плечами.

– Пришёл к нему ночью, когда он уже всё решил.

В голосе его не было ни гордости, ни желания приукрасить случившееся.

– Сел рядом и сказал, чтобы он взял себя в руки, – продолжил он. – Что не для того он столько сделал, чтобы всё бросить.

Он на мгновение замолчал, а потом добавил чуть тише:

– Сказал, что если он уйдёт, то дом опустеет. Не стены, а именно дом.

Я невольно задержал дыхание.

– Он долго молчал, – сказал Никифор. – А потом остался.

Он выпрямился, словно сбрасывая с себя тяжесть воспоминаний.

– Пришёл в себя, – добавил он уже ровнее. – Хотя больше никогда не был прежним.

Я кивнул. Потому что понимал – такие вещи не проходят бесследно. Они просто становятся частью человека. И иногда именно они удерживают его на месте, когда всё остальное уже потеряло смысл.

Никифор замолчал. Тишина на этот раз вышла иной, не просто задумчивой, а тяжёлой, словно в ней оставалось что‑то недосказанное, что он не сразу решался выпустить наружу. Он стоял у окна и смотрел в одну точку, не замечая ни меня, ни комнаты, будто перед глазами у него было совсем другое время.

– А может… – начал он глухо, почти неразличимо, и голос его прозвучал так, словно он говорил не со мной, а с собой, – может, лучше бы он тогда уехал.

Я не перебивал.

– Быть может, и жив бы сейчас был, – добавил домовой, и в этих словах не было ни уверенности, ни попытки убедить, только тихая, упрямая тоска, с которой не спорят.

Он медленно провёл рукой по лицу, словно стирая с него что‑то невидимое, и тяжело выдохнул.

– Я ведь его удержал, – продолжил он с тоской. – Сказал, чтобы остался. Чтобы не бросал дом… землю…

Он запнулся, будто слова застряли в горле.

– А может, не имел права, – добавил он почти шёпотом.

В этот момент он показался мне не тем самым строгим и ворчливым хранителем дома, каким я привык его видеть, а просто старым, уставшим существом, которое однажды приняло решение и до сих пор не знает, было ли оно правильным.

Я шагнул было ближе, но остановился.

Никифор тем временем выпрямился, тряхнул головой, будто отгоняя лишние мысли, и наконец посмотрел на меня.

– Хотя… – сказал он уже иначе, мягче. – Если бы старый князь сам того не желал, никто бы его не удержал.

В голосе его появилась теплота. Не показная, а тихая и живая, как воспоминание, к которому возвращаются не раз и не два.

– Он не из тех был, кого можно заставить, – продолжил домовой, и уголки его губ едва заметно дрогнули. – Упрямый был… да и добрый.

Он на мгновение улыбнулся, словно увидел перед собой того самого человека – живого, уверенного, со своей тяжестью и своей силой.

– Остался он не потому, что я его уговорил, – добавил Никифор. – А потому что сам так решил.

Он отвёл взгляд, но теперь уже не прятался от воспоминаний, а будто бережно держал их.

– И правильно сделал, – тихо произнёс он. – Иначе это уже был бы не он.

В этих словах звучала та самая простая правда, с которой не спорят, потому что она не требует доказательств. И в этой правде было куда больше света, чем в его прежней тоске.

– После этих испытаний он снова занимался делами? – спросил я.

Никифор печально кивнул:

– Конечно. Чего у вашей породы не отнять, так это упрямства.

Он покосился на меня, и в его взгляде мелькнуло нечто почти укоризненное.

– Вы тоже такой, – добавил он. – Упёртый.

Я пожал плечами, принимая это без споров.

– Что выросло – то выросло, – ответил я с лёгкой усмешкой, не пытаясь ни оправдаться, ни возразить.

Никифор поджал губы. Он отвернулся от меня и снова уставился куда‑то поверх верхушек деревьев, будто там, вдали, было проще собрать мысли и не смотреть в лицо тому, что его тревожило.

– Вот этого я и опасаюсь, – произнёс он после короткой паузы.

Голос его стал тише, но от этого не менее серьёзным.

– Мне ужасно не хочется, чтобы и вы попали под это колесо.

Я молчал. Потому что впервые за всё время разговора в его тоне прозвучало не ворчание, не привычная строгость и даже не воспоминание, а самая настоящая забота. И от этого стало немного не по себе. Потому что забота Никифора стоила дорого.

– Чего ты опасаешься? – спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал спокойно, без нажима, хотя в груди уже зародилось то самое неприятное чувство, которое появляется, когда ответ заранее кажется тяжёлым.

Никифор не сразу повернулся ко мне. Он ещё несколько мгновений смотрел в сторону леса, будто там, за верхушками деревьев, пряталось всё то, о чём он собирался говорить, и только потом заговорил.

– Старый князь на моих глазах угасал, – произнёс он, и голос его дрогнул, едва заметно, но от этого не менее ощутимо.

Он вздохнул, тяжело и протяжно, словно с этим выдохом выходила из него часть той давней боли, которую он так и не смог отпустить.

– Постепенно, не сразу, – продолжил он, – но он стал осторожнее.

Домовой чуть повернул голову, и я увидел, как в его взгляде мелькнула тьма.

– Перестал смело бросаться делать задуманное, – добавил он, и в этих словах прозвучала не только констатация, но и сожаление о том, что было утрачено. – Принялся всё перепроверять и сомневаться.

Он невольно усмехнулся, но усмешка вышла безрадостной.

– Иногда менял решения, – сказал он, – чтобы потом вернуться к первоначальному.

Никифор покачал головой.

– Он стал неуверенным в себе.

Я нахмурился.

– Из‑за болезни? – спросил я, вспоминая его слова о княгине и той чёрной тоске, которая коснулась их обоих.

Домовой тут же покачал головой.

– Из‑за опыта, – поправил он меня.

Он произнёс это слово с таким выражением, будто сам не любил его за то, что за ним стояло.

– Уж больно горьким был у него этот самый опыт, – добавил он тише.

Он снова отвернулся к окну, но на этот раз не прятался, а словно искал там подтверждение своим словам.

– Князь потерял много всего в Северске, – продолжил он медленно. – Не только людей…

Он не стал перечислять. И, возможно, это было к лучшему.

– Но продолжал любить этот край всей душой, – закончил он.

В голосе его прозвучала тихая, упрямая уверенность. Та самая, которая не нуждается в доказательствах. Я молча кивнул. Потому что понимал – именно в этом и заключалась главная беда: иногда любовь к месту удерживает человека там, где разум давно советует уйти. И именно эта любовь не даёт ему отступить, даже когда цена становится слишком высокой.