Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 388

Домовой тем временем нахмурился. Я выпрямился, отбросив прежнюю лёгкость.

– Мне правда надо знать, над чем работал старый князь, – сказал я уже серьёзнее.

Я развёл руки в стороны, не столько в жесте оправдания, сколько показывая, что не пытаюсь ни хитрить, ни обходить стороной то, что меня волнует.

Никифор насупился и поджал губы.

– Зачем оно вам надо? Старый князь вечно в облаках витал, – продолжил он, отводя взгляд в сторону, будто вспоминая что‑то своё. – Всё думал о том, как сделать здесь жизнь лучше.

Он произнёс это со странной смесью уважения и лёгкого раздражения, которая появляется, когда вспоминаешь о человеке, к которому не можешь относиться равнодушно.

Я молча слушал. Потому что в этих словах было больше, чем просто воспоминание. В них звучало предупреждение. И, возможно, сомнение в том, что я смогу пойти дальше, чем тот, кто был до меня.

– И что ему мешало? – с самым невинным видом осведомился я.

Я ожидал привычной реакции: фырканья, недовольства, может быть, даже очередной ворчливой тирады о том, как люди вечно лезут туда, где им не место. Но Никифор повёл себя иначе. Он словно сразу сдался.

Плечи его опустились, взгляд потускнел, и без лишних слов он вернулся к окну. Рама скрипнула, когда он распахнул её настежь, впуская в комнату стылый воздух. Холод тут же коснулся кожи, пробежал по полу, зашевелил лёгкие занавески.

Я не торопил собеседника. Стоял на месте и ждал, понимая, что если он не захочет говорить, то никакими вопросами его не заставить. Домовые упрямы и каждое слово для них имеет вес, который не принято растрачивать попусту.

Потому я просто ждал. И, в конце концов, он заговорил.

– Он успел многое, – раздался глухой голос Никифора.

Он не обернулся. Смотрел куда‑то в окно, будто там, за стеклом, находились ответы, которых он сам до конца не понимал.

– Поначалу, как и вы, княже, он поднимал княжество, – продолжил он.

В словах ощущалась память о том времени, когда всё ещё казалось возможным.

– Скидывал с постов наглых хапуг, – продолжил он. – Занимался ремонтом дорог, внедрял всякие реформы…

Последнее слово он произнёс с явным неудовольствием, поморщив нос, будто даже сейчас не был до конца согласен с тем, что это вообще стоило делать.

Я чуть усмехнулся про себя, но вслух ничего не сказал. Никифор тем временем замолчал на секунду, словно собираясь с мыслями, и затем добавил уже тише:

– Но каждый раз, когда он делал что‑то полезное…

Он не договорил сразу. Словно сам не хотел произносить то, что следовало дальше.

– … случалось что‑то дурное.

Он сказал это почти шёпотом. И в этом шёпоте было больше тревоги, чем в любых громких словах. Я невольно нахмурился. Потому что в наших краях подобные совпадения редко бывали случайными.

– О чём речь? – насторожился я, чувствуя, как в голосе домового появляется та тяжесть, которую он обычно старался не показывать.

Никифор не ответил сразу. Он провёл ладонью по лицу, будто собирался с мыслями, и тихо, почти себе под нос, пробормотал:

– За всё надо платить…

Слова прозвучали так, словно он произнёс их не в первый раз и не для меня, а для себя, вспоминая то, что уже давно не давало ему покоя. Затем он повернул ко мне голову, и голос его стал громче, твёрже, будто он решился наконец сказать всё до конца:

– После каждой победы старый князь получал удар от судьбы.

Я нахмурился, но не перебил.

– Это могло быть что угодно, – продолжил Никифор, глядя на меня внимательно. – То руку повредит.

Он усмехнулся криво, без радости.

– Причём не на скачке каком, а на ровной дорожке где и споткнуться‑то негде.

Он чуть отвёл взгляд, вспоминая.

– То на болоте заплутает и двое суток выбраться не может. Хотя вышел всего‑то на полчаса воздухом подышать.

Я невольно сжал пальцы. Картина выходила слишком нелепой, чтобы быть случайной.

– Разве такое бывает? – тихо уточнил я.

Никифор кивнул.

– Такое было.

Он потер лоб, будто прогоняя тяжёлые воспоминания. Казалось, что каждое слово давалось ему с усилием:

– Помню, как он однажды решил проверить дорогу к северной переправе. Только‑только там всё в порядок привели, мост укрепили, настил заменили. Он сам поехал посмотреть, без дружины, без лишнего шума.

Никифор на мгновение замолчал.

– И пропал.

Я удивлённо посмотрел на него.

– Лошадь привели на третий день, – пояснил он. – Седло пустое, поводья порваны. А самого князя искали всем миром.

Он вздохнул.

– Нашли его у старого оврага, в стороне от дороги. Повредил ногу, да так, что ходить потом долго не мог. И ведь место это он знал, как свои пять пальцев. И леший не смог его отыскать. Словно и ему глаза кто‑то прикрыл.

Я молчал. Потому что возразить было нечего.

– И так каждый раз, – продолжил домовой, чуть понизив голос. – Стоит ему что‑то наладить, кому‑то помочь, порядок навести – жди беды.

Он посмотрел в окно, где утренний свет уже стал мягче, но от этого не теплее.

– Порой ваш предшественник по полгода не мог разгрести свои проблемы, чтобы снова заняться делами княжества.

Он тяжело выдохнул.

– Чего стоила болезнь его супружницы…

На этом он замолчал. В этой паузе было столько невысказанного, что я даже не сразу решился задавать следующий вопрос. Потому что уже понимал – ответ мне вряд ли понравится.

Старик горько вздохнул и медленно покачал головой, словно от этого движения воспоминания могли стать менее тяжёлыми, но, судя по тому, как он сжал губы, легче ему не стало.

– Что с ней было? – не сумел сдержать я своего болезненного любопытства, хотя уже чувствовал, что ответ не принесёт облегчения.

Никифор помолчал, глядя куда‑то мимо меня, и только потом заговорил, не сразу, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины памяти.

– Занемогла она, – произнёс он тихо. – Как говорили целители – от тоски.

Он усмехнулся безрадостно и покачал головой, явно не принимая такого объяснения.

– Вот только не была она малохольной, – добавил он уже твёрже. – Княгиня всегда поддерживала супруга, помогала ему во всём и ратовала за судьбу наших земель.

Голос его стал мягче, будто он на мгновение снова увидел женщину перед собой.

– С ней в этом доме было светло и радостно, – продолжил он, и в этих словах прозвучала простая, искренняя теплота. – Она умела так улыбнуться, что даже самые угрюмые из нас начинали думать, что всё ещё можно исправить.

Он замолчал на секунду.

– Но в какой‑то момент… – добавил он, и фраза оборвалась, словно дальше начиналось то, что не хотелось произносить вслух.

Я нахмурился.

– Она впала в депрессию? – осторожно предположил я, подбирая слово, которое казалось наиболее подходящим.

Никифор тут же насупился.

– Я в ваших этих современных словах не разбираюсь, – буркнул он с лёгким раздражением. – Тоска её накрыла чёрная.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что‑то тревожное, почти суеверное.

– Так в народе называют эту хворобу, – добавил он.

Я задумался на мгновение. Слишком уж знакомо это звучало.

– Прямо как потом самого старого князя? – уточнил я, не отводя взгляда.

Никифор вздрогнул едва заметно. И не ответил сразу.

Он снова отвернулся к окну, словно там, за стеклом, было проще спрятаться от этого вопроса, чем здесь, в тёплой кухне, где каждое слово оставалось между нами. И в этом молчании я понял, что попал ближе к истине, чем он хотел бы признавать.

– Навроде, – не стал спорить Никифор, но в голосе его прозвучала осторожность, с которой говорят о вещах, до конца не понятых и потому особенно тревожных. – Только у неё всё было хуже.

Он тяжело вздохнул, будто вновь проживал те дни.

– Болезнь супружницы здорово на князе отразилась, – продолжил он уже тише. – Он тогда ни о чём другом думать не мог, всё подле неё сидел.

Я представил это: человека, привыкшего держать в руках целое княжество, вдруг лишённого возможности что‑либо исправить.