Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 378

– Но с людьми по‑другому не бывает.

Я чуть склонил голову, разглядывая его внимательнее.

– И ты уверен, что это не он? – уточнил я.

Никифор фыркнул.

– Был бы он – я бы уже давно всё выяснил, – ответил он с явной уверенностью. – Гаврила, при всей своей… одарённости, скрываться не умеет.

Никифор усмехнулся и пригладил волосы на затылке с той задумчивой неторопливостью, которая появлялась у него всякий раз, когда разговор вдруг касался чего‑то личного.

– Любовь каждого делает наивнее, – продолжил он, уже не глядя на меня, а будто куда‑то внутрь себя. – Меня как‑то угораздило одной домовушкой очароваться.

Он чуть качнул головой, словно до сих пор не мог понять, как это с ним произошло.

– И я ей подарил свой самый лучший веник.

Он произнёс это с такой серьёзностью, будто речь шла не о предмете, а о чём‑то куда более значимом.

– Отнёс сам, – добавил он, – и своими руками вручил.

Никифор выпрямился, и в его голосе появилась та самая тёплая гордость мастера, который вспоминает удачную работу.

– Видели бы вы тот веник, княже…

Он даже слегка оживился.

– Жёлтый, с янтарными семенами проса, с колосочками…

Он прикрыл глаза на мгновение, будто снова держал в руках особенный веник.

– А пах он… как солнышко на весеннем пригорке.

Он тихо выдохнул.

– Я этот веник со всем сердцем ей подарил. А она… – он покачал головой и раздражённо дернул плечом. – Не оценила.

Он сжал губы, будто прогоняя старую обиду.

– Ни веник. Ни меня.

Я тихо усмехнулся.

– И напрасно, – сказал я вполголоса.

Никифор тут же кивнул, будто не сомневался в этом ни на секунду.

– Конечно напрасно, – тяжело вздохнул он. – Я бы никогда не обидел ту домовушку.

Он на мгновение задумался, и в его голосе появилась мягкость, которой прежде не было.

– Никогда бы дурного слова не сказал.

Он провёл ладонью по жилету, словно разглаживал несуществующую складку.

– Я бы её с Мурзиком познакомил…

На этом он замолчал. И повернулся к окну. Смотрел туда так, будто за стеклом могло вдруг появиться то самое далёкое воспоминание – живое, тёплое и, увы, уже не возвращаемое. Пауза затянулась. Я вздохнул и, не выдержав, вернул разговор к делу:

– Так что с цветами?

Мне, признаться, хотелось уже поскорее добраться до ванной, но интонация вышла достаточно ровной, чтобы не выдать этой мысли.

Никифор моргнул, будто вернулся издалека, и медленно повернул голову ко мне.

– Это не Гаврила их приносит, – спохватился Никифор, словно вдруг вспомнил, ради чего вообще затевал этот разговор, и в голос его вернулась прежняя бодрость.

Я посмотрел на него внимательнее.

– И как ты это понял?

Домовой тут же оживился, даже плечи расправил, будто собирался продемонстрировать образец безупречной логики.

– Я ему намекнул, что цветы надо в вазу ставить, – начал он, чуть прищурившись, словно снова видел перед собой ту сцену. – А он…

Никифор на мгновение замолчал, подбирая слова, и затем продолжил уже с оттенком искреннего недоумения:

– Он уставился на эту охапку, словно я ему ларец с сокровищами показал.

Он развёл руками.

– И как заохал… – добавил он. – Как принялся каждую травинку вынимать и на свет рассматривать.

Я невольно улыбнулся. Картина выходила весьма выразительная.

– Почему? – спросил я, хотя ответ, судя по всему, не был очевиден даже самому Никифору.

Тот фыркнул.

– А кто ж его знает? – хмыкнул он, слегка раздражённо. – Я в людях не так хорошо разбираюсь, как вы думаете.

Он покосился на меня, будто проверяя, не возражу ли я.

– Но сдаётся мне, – продолжил он уже спокойнее, – что если бы Дроздов сам этот букет собирал, то не стал бы им так восхищаться и разбирать.

Он кивнул, явно довольный своим выводом.

– Тут не поспоришь, – согласился я.

Никифор тут же нахмурился.

– Не надо со мной спорить, – заявил он с важностью и приподнял подбородок. – Меня слушать надо. И следовать мудрым советам.

Я усмехнулся, но возражать не стал.

– И что вы мне советуете? – спросил я, уже зная, что ответ у него готов.

Домовой шагнул ближе и понизил голос, будто речь шла о деле государственной важности.

– Надобно аккуратно выяснить, – произнёс он, – кому из девиц букеты носят.

Он сделал паузу и добавил с нажимом:

– Аккуратно.

– А разве есть варианты, кому цветы принесли? – уточнил я и в ту же секунду хлопнул себя по лбу, осознав, что вопрос вышел, мягко говоря, не самым продуманным.

Никифор посмотрел на меня с выражением, в котором смешались и удивление, и тихое разочарование.

– Вы ещё не проснулись, княже? – озабоченно осведомился он, криво усмехнувшись. – У нас в доме две дамы.

Он поднял палец, будто напоминал о чём‑то очевидном.

– Две, – повторил он с нажимом.

Я невольно кивнул, признавая промах.

– Хотя… – добавил он вдруг, и в глазах его мелькнула знакомая лукавая искра. – Есть, конечно, вариант, что это вам кто‑то принёс букет.

– Исключено, – решительно заявил я, уже направляясь в сторону ванной комнаты.

Никифор фыркнул за моей спиной.

– Отчего же? – не согласился он, не отставая ни на шаг. – У нас в Северске женщины прогрессивные.

Он произнёс это слово с особым выражением, будто до конца сам не верил в его уместность.

– Вполне могут начать вот так ухаживать за понравившимся мужчиной, – продолжил он, не скрывая лёгкого ехидства.

Я покачал головой.

– Глупости, – бросил я, открывая дверь.

Тёплый воздух ванной комнаты встретил меня с той самой утренней тишиной, в которой наконец можно было перевести дух. Я шагнул внутрь и, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь.

Но голос Никифора всё равно догнал меня, пусть и приглушённый:

– В Северске всё возможно!

В этих словах прозвучало столько уверенности, что спорить с ним даже мысленно не хотелось.

– Подумайте на досуге, как со всем этим быть, – весомо заключил он.

За дверью послышались его неторопливые, чуть шаркающие, но при этом удивительно уверенные удаляющиеся шаги.

Я же на мгновение замер, глядя на своё отражение. И, сам того не желая, поймал себя на мысли, что в словах домового, как это ни странно, было больше смысла, чем хотелось бы признавать.

Глава 6

Торжественное открытие

Через двадцать минут я стоял перед зеркалом, придирчиво оглядывая себя. На мне был строгий тёмно‑синий костюм безупречного покроя, белоснежная рубашка с накрахмаленным воротничком, галстук в тон пиджака. Всё выглядело официально, но в то же время скромно, без малейшего налёта столичного пафоса и показной роскоши.

Довольно подмигнул собственному отражению и вышел из комнаты. Спустился в гостиную, остановился на лестнице, невольно залюбовавшись, как утреннее солнце заливает всё пространство, отражаясь бликами от начищенной до блеска мебели. Крохотные пылинки танцевали в косых лучах, создавая почти волшебную атмосферу.

У окна с книгой в руках сидела Вера. Девушка расположилась в кресле, погрузившись в чтение, а на ее губах играла мечтательная улыбка. Казалось, секретарь не замечала ничего вокруг. Но заметив меня, она подняла взгляд и мягко произнесла.

– Доброе утро, Николай Арсентьевич.

– Доброе, – отозвался я, направляясь к столу, где уже стоял заварочный чайник, от которого шел аромат лесных трав.

– Как спалось? – уточнила девушка.

– Хорошо, – ответил я и сел в кресло. – Только пробуждение прошло несколько… необычно.

Она вопросительно посмотрела на меня, но я лишь покачал головой. Рассказывать о беседе с Никифором не хотелось.

– Сегодня открытие порта, – напомнила секретарь, явно поняв мой намек.

– Знаю, – пробормотал я. Взял со стола чайник и налил в чашку настоявшийся отвар.

– Волнуетесь?

Я сделал глоток из чашки и задумался: