Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 373

Пахом почесал затылок, шумно выдохнул и, словно решившись, заговорил уже чуть увереннее:

– Я бы сам никогда к ней не направился. Да только…

Он замялся.

– Жинка заставила, – подсказал я, не удержавшись от усмешки.

– Она самая, – поспешно кивнул он. – Выдала мне котомку с гостинцем и заявила, что надобно добыть у болотной ведьмы травы заветной. Для…

Он снова замолчал, переступил с ноги на ногу и отвёл взгляд. Я терпеливо ждал. Морозов, напротив, уже начинал терять терпение.

– Ну? – коротко бросил он.

Пахом тяжело вздохнул и, наконец, выговорился:

– Она у меня баба видная. Красивая… и молодая.

Он сказал это с такой осторожной гордостью, что невольно хотелось улыбнуться.

– Почитай, на пятнадцать лет меня моложе.

Морозов присвистнул.

– Это ты отхватил, – заявил он с неподдельным изумлением. – Такая тебя замотает до гробовой доски.

Пахом тут же нахмурился.

– Не замотает, – буркнул он с обидой. – Она меня любит.

Он на секунду замолчал, будто собираясь с мыслями, и добавил уже тише:

– И я её тоже.

В голосе его не было ни сомнения, ни бравады. Просто спокойная, упрямая уверенность. Морозов спорить не стал.

– Но травы заветные всё же нужны, – заметил он с кривой усмешкой.

Пахом фыркнул, явно уже устав от намёков.

– Не для мужской силы, – буркнул он. – Для жены.

Он поднял на нас взгляд, в котором на этот раз не было ни смущения, ни страха. Только простая, почти отчаянная просьба быть понятым.

– Чтобы понесла, – добавил он тихо.

На мгновение разговор стих. Даже Морозов перестал усмехаться.

– А лекари чего? Не помогут? – спросил я, осторожно спускаясь в канаву и прикидывая, с какой стороны лучше подступиться, чтобы не сделать только хуже.

Земля под ногами была рыхлой, влажной, местами осыпалась, и приходилось двигаться аккуратно, чтобы не спугнуть и без того измотанное животное.

Пахом стоял наверху, переминаясь с ноги на ногу, и ответил не сразу.

– Лекари… – протянул он, и в голосе его прозвучала усталость, которая появляется, когда человек уже не раз пробовал и разочаровался. – Лекари столько требуют, что ни одна ведьма не возьмёт.

Он сплюнул в сторону, словно отгоняя неприятную мысль, и добавил уже тише:

– К тому же, ежели по совести говорить, то эти лекари ничем от болотной ведьмы не отличаются.

Он замялся на секунду, будто только сейчас понял, что сказал лишнее.

– Только тем, что знак Всевышнего носят.

Пахом осёкся. И сразу же опасливо покосился на меня, словно ожидал, что за такие слова последует как минимум выговор, а то и что‑нибудь похуже.

Я выпрямился, стряхнул с ладоней землю и посмотрел на него спокойно.

– Много денег просят? – спросил я, не заостряя внимания на его сравнении.

Он заметно расслабился.

– Эх, княже… – выдохнул он. – Много – это не то слово.

Он провёл ладонью по лбу, будто стирая пот, хотя день был не таким уж жарким, и заговорил уже более уверенно:

– Вот раньше старый князь обещал, что сделает такую штуку…

Он на секунду задумался, морща лоб, пытаясь вспомнить нужное слово.

– Страховку, – наконец выговорил он. – Обязательное лекарское страхование.

Он произнёс это с осторожной гордостью, будто сам участвовал в этом замысле.

– И говорил, что с ним можно будет к лекарям обращаться без оплаты. Якобы из казны будет плата идти за каждого жителя.

Пахом тяжело вздохнул.

– Да не успел он всё это провернуть, – добавил он глухо. – Помер.

Он перекрестился, осенив себя знаком Всевышнего, и на мгновение опустил голову.

Я замер, глядя на землю у своих ног. Слова его задели сильнее, чем я ожидал. Потому что речь шла не просто о старом князе. Речь шла о человеке, которого я так и не смог узнать. И о том, что он собирался сделать., но не успел.

– Так после его кончины в лекарне новые цены поставили на все услуги, – продолжил Пахом, будто разговор сам потянул его дальше. – Особливо дорого стало зубы чинить.

Мы с Морозовым переглянулись и почти одновременно скривились.

Так синхронно, что со стороны это наверняка выглядело бы забавно, если бы тема не была столь болезненной. Каждый, судя по всему, вспомнил свой опыт в зубном целительстве, и от этих воспоминаний стало не по себе.

Пахом, заметив нашу реакцию, вдруг встрепенулся, будто испугался, что сказал лишнее.

– Но вы не подумайте, княже, – поспешно заговорил он, – никто не роптает. Это я так… лясы точу.

Он неловко усмехнулся и добавил уже тише:

– От переживаний за лошадку глупую.

– И за то, что гостинец потерял, – лениво подсказал Морозов, не упуская случая поддеть.

Пахом тут же вскинулся.

– Ничего я не потерял! – возразил он с неожиданной горячностью.

Он быстро снял с плеча котомку и показал её нам, словно предъявлял главное доказательство своей правоты.

– Вот она.

Я кивнул.

– И чего нынче берёт ведьма в оплату? – спросил я между прочим, продолжая осматривать канаву и прикидывать, как лучше освободить лошадь.

Пахом чуть оживился.

– Да как всегда, – ответил он, уже более уверенно. – Соль, нитки, перец горошком. Муки немного… и чаю пару пачек.

Он на секунду задумался, будто проверяя, не забыл ли чего, а потом добавил:

– Да пуговиц из перламутра моя Милка ей положила.

Я невольно приподнял бровь.

– Пуговиц? – переспросил я.

Пахом кивнул с серьёзным видом.

– Говорит, что в прошлый раз соседка была у старухи и видела, что у той на халате не хватало именно таких вот, перламутровых, – пояснил он. – Вот и решила мой Милка ее уважить. Много ли бабушке для счастья надо.

Он произнёс это с таким убеждением, будто в этом и заключался главный залог успеха.

Мы с Морозовым переглянулись.

Я едва заметно пожал плечами, давая понять, что в перламутровых пуговицах и ведьминых халатах смыслю примерно столько же, сколько в искусстве тонкой вышивки. Воевода тихо хмыкнул, но говорить ничего не стал. Вместо этого он сходил к машине и вскоре вернулся с небольшой складной лопатой, которую разложил на ходу, словно занимался этим не впервые. Он не спешил, но и не тянул, действовал спокойно и уверенно, будто подобные ситуации входили в его привычный распорядок. Опустившись на край канавы, он принялся осторожно подрезать плотные пласты земли, поддевая их так, чтобы не обрушить всё разом и не усугубить положение животного.

Я устроился чуть в стороне и, собрав в ладонях поток воздуха, начал оттаскивать рыхлую землю прочь, расчищая пространство. Воздух слушался легко, охотно, и вскоре рядом с канавой выросли аккуратные кучки, которые ещё недавно были плотным, тяжёлым склоном.

Пахом же, как и положено хозяину, участвовал в процессе по‑своему.

Он ходил вдоль канавы, заложив руки за спину, то и дело останавливался, тяжело вздыхал и качал головой, словно именно сейчас решил окончательно разочароваться в собственной лошади.

– А ведь всегда смышлёная была, – сокрушённо бормотал он. – Ни разу так не подводила.

Он остановился, посмотрел на животное с укором и добавил:

– Но именно сегодня умудрилась…

Потом перевёл взгляд на нас и виновато развёл руками.

– И меня подвести. И воеводу вон заставила работать. И князя…

Мы с Морозовым переглянулись, пряча улыбки. Лошадь тем временем начинала приходить в себя. Она перестала лежать безвольно и теперь всё чаще дёргала ногами, пытаясь понять, что происходит вокруг. В её движениях появилась нервозность, которая с каждой минутой только усиливалась.

– Осторожнее, – предупредил я, не отрывая взгляда от животного. – Как бы не зашибла.

– Не зашибёт, – отмахнулся Морозов, даже не оборачиваясь.

И почти сразу же отскочил в сторону. Потому что лошадь вдруг резко изогнулась в образовавшейся пологой яме, словно в ней проснулась последняя воля к спасению, и, с усилием, срывая землю копытами, начала подниматься.

Пахом вскрикнул: