Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 369

– Нет… что‑то не так, – прошептала она и сделала шаг в сторону дома, будто собиралась вернуться.

Мне пришлось остановить её. Я взял её за плечи, осторожно, но достаточно крепко, чтобы она не вырвалась.

– Марина, – произнёс я мягче, – это просто лекарь.

Она посмотрела на меня, и в её глазах было то самое чувство, которому трудно найти объяснение, но невозможно не заметить.

– Я боюсь, – призналась она.

Я сжал её плечи чуть сильнее и сказал:

– Не нужно. Это всё пустое. Ты сама знаешь, как это бывает. Просто тревога.

Я говорил это ей. И в то же время себе самому. Потому что в глубине души уже понимал, что страх её не безоснователен, но признавать это означало лишиться последней опоры.

Мы остались в саду. Сидели в беседке, слушали ветер, который тихо шелестел листвой, и делали вид, что всё по‑прежнему. Я пытался отвлечь её разговором, вспоминал какие‑то мелочи, рассказывал о пустяках, которые ещё вчера казались важными, но слова звучали глухо, будто не находили отклика.

Время тянулось медленно. Слишком медленно. А потом дверь дома открылась. Я услышал шаги. Резкие, быстрые, непривычные.

Отец вышел в сад и направился к нам стремительным шагом, не оглядываясь, не замедляясь. Он шёл прямо, словно заранее знал, где мы находимся, и не собирался останавливаться ни на секунду. Я поднялся на ноги. Марина тоже вскочила, будто почувствовала то же, что и я. Отец подошёл к беседке и остановился напротив нас. И замер.

Он стоял неподвижно, словно не знал, что делать дальше. Его лицо оставалось таким же сдержанным, каким я привык его видеть, но в этом спокойствии появилась трещина, едва заметная, но оттого ещё более страшная.

Он не сказал ни слова. Но этого и не требовалось. Мы всё поняли. Марина коротко вскрикнула и этот звук будто разорвал тишину вокруг. Затем сестра рванула к дому. Мы с отцом одновременно бросились за ней.

Я не помню, кто из нас оказался быстрее, потому что в следующую секунду мы уже держали её – каждый со своей стороны. Она вырывалась, пыталась освободиться, звала маму, и в её голосе было столько отчаяния, что удерживать её становилось почти невозможно. Мы стояли напротив друг дурга, удерживая её вдвоём. И в какой‑то момент наши взгляды встретились. Слишком взрослые для того мгновения.

– Всё будет хорошо, – отчеканил отец.

Голос его прозвучал ровно. Почти спокойно. Но я видел, что он сам не верил в свои слова.

После этого отец изменился. Не сразу и не так, чтобы это можно было заметить постороннему человеку, но в доме стало иначе ощущаться его присутствие. Он начал чаще появляться там, где раньше его почти не было, и прежде всего – рядом с Мариной. В его взгляде, в том, как он задерживался у дверей её комнаты, в том, как спрашивал о её самочувствии, пусть и сухо, без лишних слов, чувствовалось беспокойство, которое он больше не пытался скрывать.

Он словно вспомнил, что он отец. Не стал другим человеком, не превратился в заботливого и ласкового, каким была мама, и не начал говорить словами, к которым мы привыкли от неё. Его забота выражалась иначе – в строгих указаниях лекарям, в том, что он сам проверял, тепло ли в комнатах, в том, что распоряжался так, чтобы Марину не тревожили без необходимости. Иногда он просто стоял рядом, молча, будто этого было достаточно.

И, возможно, для неё этого и было достаточно.

Она тянулась к нему осторожно, словно пробуя, не исчезнет ли это внимание так же внезапно, как появилось. А он, не умея иначе, отвечал ей тем же: сдержанно, но уже не отстранённо. И в этом их молчаливом сближении было что‑то правильное.

Но меня это не коснулось. Я не мог найти с ним общего языка. Мы разговаривали, конечно. Обсуждали дела, обменивались короткими фразами за столом, иногда даже задерживались в одном помещении дольше обычного. Но между нами всё равно оставалось расстояние. Оно было не физическое, а внутреннее, куда более устойчивое. С каждым годом оно только росло. Слова, которые могли бы что‑то изменить, так и не были сказаны вовремя. А те, что произносились, оказывались слишком поверхностными, чтобы достучаться до сути. Я видел в нём человека, который всё ещё живёт по своим правилам, не позволяя себе слабости, а он, вероятно, видел во мне того, кто не спешит принимать эти правила.

Мы стояли по разные стороны. И не делали шаг навстречу. Возможно, потому что не знали, как это сделать. А возможно – потому что слишком долго обходились без этого шага.

И теперь мне оставалось только сожалеть о том, что мы так и не сумели преодолеть эту пропасть, не научились говорить друг с другом по‑настоящему и, что куда важнее, так и не научились слышать.

Отец смотрел на меня долго и испытующе. Его взгляд был спокойным, как всегда, но в этой спокойствии чувствовалось едва уловимое напряжение.

Я не отвёл глаз. Стоял напротив него и вдруг поймал себя на мысли, что он, так же как и я, сейчас вспоминает. Не конкретный день, не отдельное слово или поступок, а всё сразу: ту длинную цепочку молчания, недосказанностей и упущенных возможностей, которая незаметно, шаг за шагом, превратилась в ту самую пропасть, через которую мы так и не научились переходить.

Мне показалось, что он тоже жалеет, что мы оба оказались слишком упрямы.

Слишком уверены в собственной правоте, слишком заняты тем, чтобы удержать себя, не уступить, не показать слабость. Мы жили рядом, говорили друг с другом, но каждый оставался на своей стороне, будто между нами проходила невидимая граница, которую нельзя было пересечь без потери чего‑то важного. И никто из нас не решился на первый шаг.

– Ты изменился, – сказал отец наконец и растянул губы в сдержанной улыбке. – Неужели начал бриться?

Я невольно провел рукой по гладкому подбородку. И понял, что отец просто решил заставить меня ощутить себя неловко, напомнить, что я всего лишь вчерашний мальчишка. Вот только все изменилось и я стал другим. Потому я вернул отцу холодную усмешку и ответил:

– Я начал делать это несколько лет назад.

– Не замечал, – произнес он и пожал плечами. – Но это не так уж и важно. Мы собрались, чтобы поговорить о другом.

Глава 2

Переговоры

– Познакомься, – продолжил Арсентий. – Это Пётр Фёдорович Ларин, директор Императорского института Науки.

Гость улыбнулся. И я заметил, с каким трудом дался ему этот жест. Улыбка вышла вымученной, фальшивой, больше похожей на оскал.

– Очень приятно, наконец познакомиться лично, Николай Арсентьевич, – произнёс он с наигранной любезностью, внимательно изучая моё лицо. – Очень наслышан о вас. При вашем управлении Северск буквально ожил. Расцвел.

Я ответил на рукопожатие, которое вышло каким‑то цепким. Как хватка хищника, который впился в добычу.

Передо мной был тот самый загадочный директор Императорского Института, который организовал экспедиции в труднодоступные уголки необъятной империи в поисках чего‑то неизвестного. Человек, которого я хотел найти, сидел прямо передо мной. В гостиной дома моего отца.

– Взаимно, – сдержанно ответил я, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимое выражение лица.

На изящном столике между креслами стоял хрустальный графин с янтарным напитком и несколькими тонкими бокалами.

– Попробуешь? – Предложил отец, указывая на емкость. – Отличный напиток, тридцатилетняя выдержка…

– Нет, благодарю, – покачал головой я.

Ларин едва заметно приподнял одну седую бровь, внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Молча сделал неторопливый глоток из своего бокала, не сводя с меня изучающего взгляда.

В гостиной повисла гнетущая тишина, которую нарушало только потрескивание поленьев в камине. Ларин с плохо скрываемым, жадным любопытством наблюдал за нами обоими, и я заметил, как на его губах играет едва заметная усмешка.

– Ты сильно изменился, сын, – повторил отец, когда я устроился в кресле.