Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 352

Я едва заметно усмехнулся.

– И что вы станете с ними делать? – строго осведомился Владимир Васильевич, не отрывая взгляда от дороги.

Голос воеводы звучал спокойно, но в нём звучало явное напряжение. Верный знак того, что Владимир Васильевич начинал злиться.

Я покосился на Губова и тихо предположил:

– Ходить по дворам и квартирам с благой вестью?

Роман Победович на секунду задумался, будто примеряя эту мысль на себя, и, к моему неудовольствию, не стал её отрицать.

– Надо знать, кто живёт по соседству, – пояснил он с полной серьёзностью. – Это ведь правильно. Так и должно быть.

Он снова повернулся к окну, но говорил уже чуть громче, словно рассуждал вслух.

– А то ведь может оказаться, что в доме напротив обитает какой‑нибудь лешак или какая другая нечисть.

– Лешие не живут в городе, – терпеливо произнес воевода, словно общался с неразумным ребенком. – Они на то и лешие, чтобы лес оберегать.

Он сказал это так, будто уже не в первый раз объяснял подобные вещи.

– От кого оберегать? – живо уточнил Губов.

– От людей дурных. – ответил Морозов. – Например, браконьеров.

– А куда они этих браконьеров девают? – не унимался директор заповедника.

– А это вы у лешего при случае спросите, – парировал воевода. – Но мы отошли от темы: не живут лешие в городе. Они из леса даже очень редко выходят. Разве что по очень важным случаям.

– Кроме них хватает других представителей старшего народа, – невозмутимо отозвался Губов, даже не уловив иронии.

Я чуть вздохнул и решил вмешаться, пока разговор не ушёл совсем не туда.

– У нас не принято мешать жить соседям, – мягко сказал я. – Все стараются соблюдать основной принцип: «живи сам и другим жить не мешай».

Роман Победович отмахнулся, словно я сказал что‑то несущественное.

– Так кто собирается мешать? – торопливо возразил он. – Я ведь просто узнать хочу.

Он на секунду замолчал, а потом добавил, уже тише:

– Так, на всякий случай.

Я невольно покачал головой. В Северске, как выяснилось, именно такие «на всякий случай» чаще всего и приводили к самым неприятным, а зачастую и непредсказуемым последствиям.

Мы с воеводой переглянулись и почти одновременно, не сговариваясь, вздохнули. В этом коротком взгляде было больше понимания, чем в любом разговоре. Губов явно не собирался отступать. Его упрямство уже начинало приобретать ту фанатичную форму, с которой лучше не спорить напрямую, а попытаться направить эту энергию в более безопасное русло.

Оставалось только надеяться, что Феоктист сумеет сделать именно это.

– Впервые я уповаю на жреца, – едва слышно пробормотал я.

Слова вышли почти шёпотом, но Морозов всё равно их услышал. Он коротко усмехнулся и кивнул, словно полностью разделял мою надежду, пусть и не особенно в неё верил.

Машина тем временем свернула на мощеную улицу. Колёса глухо застучали по камню, и этот звук отозвался в груди каким‑то странным ощущением. Будто мы въезжали не просто в другую часть города, а в место, где правила меняются незаметно, но ощутимо.

Мы пересекли мост, под которым темнела узкая лента воды, и вскоре оказались на Высоком перевесе. Здесь воздух казался чище и прохладнее, а сам храм поднимался к облакам, будто наблюдал за городом сверху, не вмешиваясь в дела людей, но внимательно за ними наблюдая.

Морозов плавно притормозил у крыльца, заглушил двигатель. Тишина после дороги оказалась неожиданно глубокой.

– Приехали, мастер‑князь, – повернувшись ко мне, сообщил он.

Я кивнул и открыл дверь. Вышел из салона, поежившись от легкого порыва прохладного ветра, который коснулся лица, отрезвляя лучше любого слова.

Роман Победович тоже вышел, но на мгновение замер, подняв взгляд к куполам храма. В его широко распахнутых от удивления глазах мелькнуло что‑то похожее на благоговение. Или, возможно, на ту решимость, которую человек принимает за веру.

Он старательно осенил себя защитным знаком Высшего, сделав это чуть медленнее и аккуратнее, чем обычно, словно боялся ошибиться. Затем крепче прижал к груди свою книгу, как единственную опору, и, не оглядываясь, направился к входу. Шёл он уверенно. Слишком уверенно для человека, который ещё вчера едва понимал, во что именно ввязался.

– Если хотите, можете подождать нас в машине, – предложил я воеводе, кивнув в сторону припаркованного автомобиля.

Морозов не ответил сразу. Он постоял несколько мгновений, глядя на ступени храма и на фигуру Губова, который уже поднимался наверх с видом человека, твёрдо решившего изменить мир или, по крайней мере, свою собственную судьбу.

Воевода чуть прищурился, будто прикидывал что‑то в уме, а затем покачал головой.

– Простите, Николай Арсентьевич, но я не могу пропустить такое представление, – сказал он с едва заметной усмешкой. – И не просите.

Он перевёл взгляд на двери храма и добавил уже с явным интересом:

– Северск иногда кажется скучным размеренным городом. И сюда не каждый день приезжает такой балаган.

Я невольно улыбнулся.

– Прекрасно вас понимаю. Ну, тогда идемте.

Мы двинулись к крыльцу и нагнали Губова уже на середине лестницы. Роман Победович шёл чуть быстрее, чем обычно, и держался так прямо, словно каждая ступень приближала его к чему‑то очень важному и неизбежному. Что обязательно вот‑вот разделит его жизнь на «до» и «после».

Вместе мы подошли к массивным дверям храма. У самого входа Роман Победович остановился. На мгновение замер, глубоко вдохнул, словно собираясь с духом, затем снова осенил себя защитным знаком. Его пальцы дрогнули лишь едва заметно, но в этом жесте было больше решимости, чем сомнения.

Не оглядываясь на нас, он потянул на себя тяжёлую створку.

Дверь поддалась не сразу. Сначала она лишь тихо скрипнула, будто не спешила впускать нас внутрь. А затем медленно, с тяжёлым, протяжным звуком начала открываться, пропуская нас в полутьму храма.

Просторный холл был пуст. Просторное помещение встретило нас прохладой и тихим, почти осязаемым покоем. Свет падал сверху мягко, рассеянно, отражаясь от светлых стен. Всё здесь выглядело размеренно, будто время в этом месте текло иначе, не спеша подстраиваться под суету города.

За стойкой скучал молодой послушник в серой рясе. Парень лениво перебирал какие‑то бумаги и, кажется, мыслями был далеко отсюда. Но стоило нам переступить порог, а за нашими спинами с глухим стуком захлопнулась входная дверь, как выражение его лица мгновенно изменилось. Скука исчезла, словно её и не было, а на губах появилась аккуратная, выверенная улыбка – та самая, которой встречают каждого важного посетителя.

– Мир вам, – поздоровался он, выпрямляясь и слегка склонив голову. – Чем могу помочь?

– Мастер Феоктист у себя? – уточнил я, подходя к стойке. – Нам очень хотелось бы с ним побеседовать. По одному очень важному делу.

Послушник внимательно посмотрел на нас. Взгляд паренька скользнул по Морозову, задержался на мне, а затем чуть дольше остановился на Губове. В этом коротком замедлении чувствовалось явное неподдельное любопытство.

– Сейчас узнаю, – произнёс он после паузы. – Подождите, пожалуйста.

Он снял трубку со стоявшего на стойке стационарного телефона и принялся крутить диск, набирая внутренний номер. Пальцы его двигались быстро и уверенно, словно он делал это уже сотни раз.

Мы отошли от стойки, чтобы ему не мешать. Роман Победович же будто и вовсе забыл о нашем присутствии. Он остановился чуть поодаль и с явным благоговением оглянулся по сторонам. Взгляд его медленно скользил по росписям на стенах, задерживался на статуях, на узорах, на тонкой работе мастеров, чьи имена давно уже стерлись из памяти.

Он смотрел на всё это с таким вниманием, словно пытался не просто разглядеть, а понять. И, возможно, найти ответы на свои вопросы.

– Какое намоленное место, – тихо произнёс он, почти шёпотом, будто боялся нарушить царящую здесь тишину. – Чувствуете? Здесь живёт какая‑то особая, необъяснимая благодать.