Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 351

– Роман Победович, – начал я максимально мягко, – вы же понимаете, что иногда сны… это просто сны? Они не обязательно должны что‑то означать. И уж тем более не обязательно являются откровением.

– О нет, мастер‑князь! – горячо возразил Губов, и глаза его загорелись знакомым фанатичным огнем. – Это был не простой сон! Он был слишком ярким, слишком реальным! Я чувствовал солнечный свет на лице, слышал шелест листьев, видел лица тех, кто меня слушал! Чувствовал, как мои слова находят отклик в их душах!

Морозов тяжело выдохнул и потёр переносицу:

– Может, вы просто слишком много думали об этом перед сном? Прочитали книгу о святых, вот мозг и…

– Нет! – перебил его Губов с такой уверенностью, что я невольно вздрогнул. – Это было откровение! И теперь я точно знаю, что должен делать!

Повисла тяжёлая пауза. Я с тоской думал о том, что Феоктисту предстоит нелёгкий разговор.

– Роман Победович, – произнёс я, стараясь сохранять спокойствие, – давайте сначала поговорим с отцом Феоктистом. Он человек мудрый. Пусть он поможет вам правильно истолковать этот… сон.

– Разумеется! – охотно ответил Губов. – Именно поэтому я так жду встречи с ним! Он подтвердит мои догадки и поможет выбрать правильный путь к выполнению миссии!

Я посмотрел на Морозова. Воевода едва заметно покачал головой, давая понять, что спорить сейчас бесполезно. И что только жрец сможет отговорить новоявленного проповедника от этой затеи.

– Отлично, – сказала я, вставая. – Тогда собирайтесь. Чем скорее выедем, тем быстрее доберёмся до храма.

Беседу прервал появившийся в дверях Никифор:

– Завтрак готов. Прошу к столу.

Губов обернулся к стоявшему в проеме домовому, улыбнулся и ласково уточнил:

– Доброе утро, Никифор. Слышал ли ты о Всевышнем, что создал все сущее?

– Все сущее создал Дамбала, – буркнул домовой. – Это каждый ребенок знает.

Мы переглянулись, и я заметил, как Морозов с трудом скрывает довольную усмешку. Губов потрясенно взглянул на домового, а затем открыл было рот, но Никифор его перебил:

– И вообще такие высокие споры на голодный желудок вести дело неблагодарное. Идемте в столовую.

Мы встали с кресел. Морозов подхватил застывшего Губова под локоть, и мы направились в столовую, где на столе уже дымились свежие блины, стояли кувшины с молоком и мёдом.

Завтрак прошел в молчании. Губов сидел явно погружённый в свои мысли о великой миссии. Время от времени он поднял глаза к потолку с таким выражением лица, как будто ожидал увидеть там очередное божественное знамение.

Я же механически жевал блин, то и дело косясь на Романа Победовича и думая о предстоящем дне. И надеясь на Феоктиста, который сможет отговорить его от безумной затеи.

Когда тарелка с блинами опустела, а Никифор убрал посуду, воевода допил отвар и встал из‑за стола.

– Пора выдвигаться, – произнес он. – Машина уже готова.

Губов кивнул и встал, прижимая к груди свою книгу о жизни святых.

– Я готов, – воодушевленно произнес он.

Мы вышли из дома, на секунду остановившись на крыльце и наслаждаясь утренней свежестью. Машина уже действительно стояла у ступеней.

Мы спустились к авто, уселись в салон. Губов сел на заднее сиденье, время от времени что‑то шепча себе под нос. Видимо, он репетировал речь. Воевода занял место за рулем, завел двигатель, и машина плавно тронулась с места. Дом остался позади. Ворота распахнулись, пропуская нас, машина выехала на дорогу, ведущую в сторону Северска.

Глава 22

Дорога

Я смотрел в окно, стараясь привести хаотичные мысли в порядок перед предстоящим разговором с Молчановым. Дорога тянулась ровной серой лентой, по обочинам которой темнел лес. От этого однообразного пейзажа становилось только сложнее сосредоточиться на чём‑то одном. Мысли упрямо возвращались то к предстоящему разговору с отцом, то к поведению Губова.

Роман Победович сидел рядом и продолжал что‑то едва слышно бормотать себе под нос, время от времени заглядывая в книгу, словно сверяясь с текстом. Он перелистывал пожелтевшие от времени страницы с такой сосредоточенностью, будто от этого зависело нечто большее, чем просто его душевное равновесие. Иногда он едва заметно кивал самому себе, словно находил в тексте подтверждение каким‑то собственным выводам, о которых мы могли только догадываться.

Морозов вёл машину молча. Руки его лежали на руле уверенно и спокойно, взгляд был устремлён на дорогу. Но время от времени он всё же бросал на меня короткие, задумчивые взгляды. В них не было прямого вопроса, но я понимал: воевода размышляет о том же, о чём и я, просто не считал нужным проговаривать это вслух. Воевода умел поддерживать молча, что я особенно в нем ценил.

Я снова перевёл взгляд на лес мелькающий за окном лес. Тени ложились густо, и в какой‑то момент мне показалось, что в чаще что‑то шевельнулось. Я резко, почти спонтанно двинулся вперед, напряжённо оглядываясь внимательнее, и на секунду уловил резкое движение: быстрый, почти неуловимый рыжий хвост, мелькнувший между тёмными стволами деревьев, словно огненная искра в сумраке.

Я недоверчиво моргнул, пытаясь понять, не подвело ли меня зрение. Машина уже проехала это место, и лес снова выглядел обычным, тихим и неподвижным, как и прежде. Я откинулся на спинку сиденья, не отводя взгляда от окна. Хотелось верить, что мне не показалась.

То, что лисица не была простым зверем, я понимал слишком хорошо. И всё же я продолжал упрямо верить, что её появление это хороший знак. Будто вместе с этим быстрым рыжим силуэтом в мою жизнь на мгновение возвращалась удача, которая в последнее время была не лишней.

Вскоре машина выехала на пригорок, и перед нами открылся вид на город. Северск раскинулся внизу во всей своей красе. Крыши домов блестели от утренней росы, стекла в оконцах рассыпали отраженные лучи солнца, а узкие улицы тянулись между домами, будто прожилки на ладони.

Морозов чуть подался вперёд и прибавил газу. Машина послушно ускорилась, и дорога повела нас вниз, к городу, который уже давно перестал быть для меня чужим.

Чем ближе мы подъезжали, тем яснее становилось ощущение, что Северск живёт собственной жизнью, не особенно заботясь о том, кто именно в него приходит и с какими мыслями.

Роман Победович почти сразу припал к окну. Он вытянулся вперёд, словно боялся упустить из виду хоть что‑то, и с неподдельным интересом рассматривал всё, что мелькало за стеклом.

Дома, вывески, прохожие – всё это привлекало его внимание так, будто он видел подобное впервые. Люди спешили по своим делам, не обращая на нас ни малейшего внимания, и в этом равнодушии было что‑то успокаивающее.

Иногда Губов чуть приподнимал голову, щурился, словно пытаясь рассмотреть мельчайшие детали, а потом снова утыкался взглядом во что‑то конкретное, он впитывал происходящее с той жадной внимательностью, которая бывает у человека, внезапно оказавшегося в новом мире.

Я невольно наблюдал за ним. И думал о том, как быстро меняется человек, когда привычная ему картина мира вдруг начинает трещать по швам. Может Роман и не понимал всего происходящего, но он уже стал частью Северска. В какой‑то мере княжество приняло Губова.

– А тут ведь не все человеки? – повернувшись ко мне, с явным воодушевлением спросил столичный гость. – Старший народ ведь живет в городах?

Он произнёс это так, словно обсуждал нечто занимательное, почти увлекательное, а не ту сторону Северска, о которой большинство предпочитало говорить вполголоса.

Я тяжело вздохнул, но ответил честно:

– Не все. В городах тоже живет старший народ, вы правы.

– Ну да, – кивнул еще больше оживившийся Губов. – Встретил же я в городе этого… таинственного незнакомца. Ну, который хотел помочь мне, а сам влез завез. А они каким‑то образом зарегистрированы? Ну, старший народ? Есть списки? – не унимался он, поворачиваясь ко мне с живым интересом. – Можно будет добыть эти самые списки?