Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 333

И, размышляя об этом, я поймал себя на мысли, что, вероятно, и сам стал здесь другим. Просто не понял, когда именно это произошло. Возможно, изменения приходят не шумно, а тихо. Сначала едва заметно, а потом вдруг понимаешь, что мир вокруг уже не тот, что был раньше. И ты в нем стал совсем другим.

Ужин вышел вкусным. Никифор в очередной раз доказал, что превзойти его в кулинарных талантах попросту невозможно. Всё было приготовлено со вкусом, который не измеряется ни рецептами, ни количеством специй. Похлёбка согревала изнутри, пироги исчезали быстрее, чем успевали остыть, а в столовой витал уют, рожденный не только от тепла очага, но и от заботливых рук.

Наевшись до отвала и чувствуя приятную тяжесть в теле, я взял чашку с отваром и, не спеша, направился к двери, ведущей на задний двор. В столовой по‑прежнему звучали голоса, лёгкий смех и размеренная речь воеводы, но никто не обратил внимания на моё тихое отступление. Даже Мурзик, который обычно зорко следил за каждым напитком в открытой посуде, на этот раз не удостоил меня вниманием. Видимо, вечер уже принёс ему всё необходимое для счастья: орех был спрятан, как ему самому казалось надежно, а Никифор заварил для пушистого особенного заморского чая. Наверно от такой заботы зверек ощущал себя важным и совсем взрослым.

Я вышел на террасу, полной грудью вдохнул прохладный воздух. В плетёном кресле, стоявшем у стены, кто‑то оставил клетчатый плед, аккуратно переброшенный через подлокотник. Я устроился поудобнее, укутал плечи и откинулся на спинку, позволяя себе впервые за день не думать о делах.

За оградой темнел лес. Между стволами деревьев медленно растекался вечерний туман. Он двигался плавно, словно вода, извиваясь, покачиваясь, обволакивая корни и низкие ветви. Казалось, будто сам лес глубоко и спокойно дышит.

Это зрелище умиротворяло. Вечерняя тишина не была пустой, в ней чувствовалось движение, скрытая жизнь без тревоги. Туман постепенно добрался до двора и расползся по траве, мягко укрывая её серебристой дымкой, пока не подступил к самому дому. И в этом медленном, тихом наступлении не было ни угрозы, ни тайны, а только размеренность, с которой день уступает место ночи.

– Мне казалось, что столичные жители не умеют видеть красоту в природе.

Незнакомый голос послышался в тишине как удар грома. Так резко и неожиданно, что я невольно вздрогнул.

Голос прозвучал тихо, но так, будто коснулся не слуха, а самой кожи. Я медленно повернул голову и только тогда заметил, что в тени куста, неподалёку от крыльца, стоит гость. Он будто вырос из сумерек: слишком неподвижный и спокойный для случайного прохожего.

Мужчина шагнул вперёд, выходя в свет, который лился из окна столовой. Тёплый жёлтый свет коснулся его лица, позволив рассмотреть черты. И я сразу узнал его. Это был наш сосед‑рыбак, который спустился по реке, чтобы поговорить. Платонов.

Он выглядел безупречно: строгий костюм, ни складки лишней, ни пылинки, гладкие волосы, аккуратно зачёсанные назад. Но в его облике чувствовалось что‑то неудловимо скользкое. Кожа казалась чуть влажной, словно отражала свет иначе, чем у обычных людей. В глазах пряталась глубина, слишком тёмная для спокойного вечера. В них не было тепла, лишь холодная прозрачность, как у глубокой реки перед паводком.

– Вас сюда не приглашали, – не поднимаясь с кресла, тихо произнес я.

Платонов склонил голову с интересом глядя на меня, и в этом движении было что‑то противоестественное. Будто большая хищная птица оценивает расстояние до добычи. Он не улыбался, но уголки его губ едва заметно дрогнули.

Воздух вокруг него ощущался иначе. Вечерний туман, что ещё минуту назад казался мирным и мягким, вдруг стал плотнее, тяжелее. Я отчётливо почувствовал сырость, словно рядом открыли дверь в затопленный подвал. Где‑то в глубине сада тихо заскрипели ветви, и даже трава будто поникла.

Платонов не двигался, но напряжение медленно растекалось между нами. Его присутствие не было громким или агрессивным, но в нём чувствовалась скрытая сила, терпеливая и коварная.

Я не отводил от гостя взгляда. Вечерний туман теперь казался продолжением его воли.

– Мне помнится, что вы предложили пройти в особняк и поговорить за чашкой чая, – произнёс гость и развёл руками, словно напоминая о чём‑то вполне невинном. – Я ведь ничего не путаю?

Он с интересом посмотрел на меня, ожидая ответа. Голос его был мягким, почти участливым, но в нем ощущалась скрытая насмешка. Он говорил так, будто речь шла о забытом по недоразумению дома светском приглашении.

– Это было разовое предложение, – сухо ответил я, отставляя – Оно было действительно в момент нашей первой встречи.

Платонов растянул губы, показывая ровные зубы. Улыбка выглядела добродушной, почти располагающей, но на его лице при этом не появилось ни тени тепла.

– Вам стоило уточнить это в тот вечер, – заметил он с лёгким укором, как человек, которого лишили обещанного гостеприимства.

Он произнёс это спокойно, но я заметил, как его взгляд на долю секунды соскользнул в сторону двора. Он осматривался осторожно, почти незаметно, проверяя не столько меня, сколько пространство вокруг. Молочное марево тумана колыхалось рядом, подбираясь к террасе, будто живое. Оно обвивало ступени, скользило вдоль перил, медленно сгущаясь у самых ног гостя.

И тогда стало ясно: он вновь пришёл по воде. Только теперь не через реку и не через ручей, а используя туман. Тот самый, что недавно казался безобидным украшением вечера, теперь выглядел продолжением его силы. Воздух наполнился влажной прохладой, и я отчётливо ощутил глубокий запах сырости.

Платонов стоял неподвижно, но туман вокруг него едва заметно двигался, словно откликался на каждое его дыхание. В этом было больше угрозы, чем в открытом нападении. Он не спешил, не повышал голоса, не делал резких жестов. Но вечер утратил прежнюю безмятежность.

– Вы ведь пришли не за чаем, – предположил я, с видимым спокойствием, хотя в груди уже сжималось неприятное предчувствие.

– Да, я не особенно уважаю этот напиток, – не стал спорить мужчина и едва заметно повёл рукой, словно отмахнулся от чего‑то несущественного.

Туман тотчас отозвался. Он скользнул вперёд, стелющимся движением расползся по ступеням, поднялся выше, позволяя гостю приблизиться к крыльцу без единого шага по сухой земле. Казалось, он шёл не по доскам, а по собственной стихии.

– Я посетил вас, потому что не дождался ответа, – продолжил Платонов, останавливаясь чуть ближе, чем следовало бы для вежливого разговора с посторонним человеком.

– Не припомню, чтобы обещал вам его, – возразил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он склонил голову, будто прислушиваясь не к моим словам, а к чему‑то глубинному, скрытому под ними.

– Мы договорились о том, что вы рассмотрите моё предложение.

– Договора не было, – спокойно уточнил я. – Если мне не изменяет память, я сказал вам, что допускаю возможность рассмотреть ваше предложение.

Платонов чуть прищурился. Его лицо оставалось невозмутимым, но голос стал твёрже.

– Это прозвучало обещанием.

– Вам так показалось, – ответил я и в ту же секунду заметил, как туман мягко поднимается на доски террасы.

Он двигался беззвучно, но настойчиво, словно стремился занять пространство между нами. От него веяло холодом, который не был вечерним: он шёл из глубины, из тёмной воды, где нет отражения звёзд и не слышно человеческого дыхания. Терраса, ещё минуту назад тёплая и спокойная, стала казаться узкой полосой суши посреди медленно прибывающей стихии.

– Моим предложением не стоит пренебрегать… – начал Платонов, и в его голосе скользнуло нечто опасное, завораживающее.

Эти слова прозвучали почти ласково, но в них чувствовалось давление: не грубое, не явное, а медленное, настойчивое. На одно короткое мгновение я позволил себе замереть, словно прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. А затем вскинул руку и призвал ветер.

Он откликнулся мгновенно. Поток воздуха прошёлся по террасе, растрепал мне волосы, зашуршал по доскам, раздвигая туман и разбивая его плотность. Ветер был живым, тёплым, и в его движении чувствовалась сила, противоположная холодной влаге, что стелилась под ногами.