Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 242

Тот взял угощение осторожно, почти благоговейно. Кажется, так берут тёплую лампаду или новогоднюю игрушку на самой верхней ветке. Словно он боялся обжечься. Мальчишка поднял сладость к солнцу и задумчиво покрутил, рассматривая на просвет.

– Мне сказали, что это вкусно, – терпеливо пояснила Марина, всё ещё улыбаясь.

– И иголки внутри нет, – деловито кивнул мальчишка, как опытный эксперт по безопасности угощений.

Сказал и тут же сунул леденец в нагрудный карман, словно проверенные сокровища всегда должны храниться рядом с сердцем.

После этого он извлёк из‑за пазухи гладкий серый камушек. Тот был совершенно обыкновенный, похожих на речном берегу хоть ведро набери. Но держал он его с такой серьёзностью, будто это был не камень, а древний артефакт, передаваемый по особой традиции самым достойным.

– Вам, – сказал он, протягивая свой странный подарок Марине.

В этот момент сестра слегка удивлённо моргнула.

Не успел я вмешаться, как сестра уже приняла камушек, сделав это легко и почти игриво. Она подбросила его в ладонях, словно прикидывала, не волшебный ли это артефакт, а обычная речная галька.

– И не царапается, – весело заметила она, будто проверяла качество подарка перед торжественным вручением куда‑нибудь в музей народного творчества.

– Конечно, – довольно осклабился мальчишка.

И вот тут я заметил то, что Марина увидеть никак не могла: зубы у него мельче, чем положено обычному ребёнку. Не острые, но слишком ровные, слишком частые, слишком нечеловечьи. Мельчайшая деталь, едва уловимая, но для меня уже более чем характерная.

Мальчишка же, чувствуя себя хозяином положения, важно поклонился – даже снял свою потрёпанную кепчонку, припадая на одно колено так, будто перед ним стояла не моя сестра, а императорская дочь. После чего рванул прочь, сверкая голыми пятками по траве, словно маленький лесной дух, которому подарили сладость и разрешили шалить дальше.

Марина посмотрела ему вслед с мягкой улыбкой, не подозревая, что встретила вовсе не простого ребёнка, как думала. А я лишь молча отметил про себя, что в мире есть существа, которым сладкое предлагают редко. И потому они так благодарно на него откликаются.

– Какие тут все замечательные, – восхищённо сказала Марина, повернувшись ко мне и демонстрируя «подарок» с такой гордостью, будто ей вручили императорскую брошь. – Разве это не мило?

Я посмотрел на камушек. Самый обычный, если не считать нескольких тонких полосок, тянущихся поперёк серой поверхности. Полоски тускло блестели серебром, как след когтя или метка, оставленная не человеком.

– Очень мило, – кивнул я, хотя внутри у меня шевельнулась осторожность.

Марина же, ни о чём не подозревая, сунула камешек в сумку и оглянулась – видимо, размышляя, не встретится ли нам ещё какой‑нибудь местный «милый ребёнок».

Я же только молча вздохнул.

– Мне кажется, что на нас странно косятся, – тихо поделилась Марина, слегка наклонившись ко мне.

Я оглядел прохожих: кто‑то бросал короткий взгляд, кто‑то останавливался подольше, кто‑то делал вид, что вовсе не смотрит… но краем глаза всё равно следил.

– Северск – город небольшой, – пояснил я. – И тут все друг друга знают.

– Тебя знают, – сразу догадалась сестра прищурившись.

Я обречённо вздохнул.

– Мой снимок печатали в местной газете.

– Ну конечно, – хихикнула Марина. – Не в первый раз тебе попадать в колонки светской хроники.

– Здесь у меня совсем другая репутация, – пробормотал я, чувствуя, как неловкость тихо прокрадывается в голос.

– Вот как? – Она посмотрела на меня внимательнее, задержав взгляд чуть дольше обычного. – А знаешь… мне ведь сразу показалось, что ты стал другим.

Я замолчал. Слова её прозвучали неожиданно серьёзно.

– Будто тебя кто‑то подменил, – продолжила она мягко. – Я даже подумала, что это… кто‑то другой.

Она произнесла это почти шёпотом, с лёгкой неуверенностью, словно боялась меня задеть.

И я вдруг понял, что за всё это время никто не видел меня так ясно, как она – с её чистой, почти детской прямотой, не требующей объяснений и не верящей в маски, которые мы носим.

И, конечно, Марина не знала, насколько близка она бывает к правде.

– И кто же? – развеселился я, решив подыграть её настроению.

Сестра прищурилась, озорно блеснув глазами.

– Мало ли какие оборотни водятся в твоём Северске, – заговорщически понизив голос, произнесла она и снова улыбнулась. – Просто у тебя даже взгляд изменился. Спина стала прямее. Голос увереннее.

– Может быть, – пожал я плечами, стараясь не выдать того, что её наблюдательность попала точно в цель.

– А может, здесь ты нашёл дело по душе, – продолжила она, чуть наклонив голову. – И тут ты на своём месте.

Я вздохнул. Марина всегда умела видеть чуть глубже, чем обычные люди. Даже не зная всей правды, она чувствовала её, как тёплый ветер перед дождём.

– Ты сейчас очень похожа на маму, – мягко сказал я и аккуратно убрал выбившуюся прядь волос за её ухо.

– Такая же тёплая? – спросила она, и глаза её блеснули.

– Такая же мудрая, – ответил я. – И красивая.

Она улыбнулась, но улыбка вышла короткой, словно приглушённой.

– И когда только ты успела стать взрослой? – продолжил я с лёгкой иронией, но в сердце кольнуло что‑то совсем несмешное.

На её лице промелькнула едва уловимая тень: словно кто‑то выключил лампу на долю секунды. Марина закусила губу, опустила глаза.

– Что случилось, Мариш? – осторожно спросил я, коснувшись её ладони. – Ты сама не своя. Если что‑то случилось, то…

– Ничего, – ответила она слишком быстро, словно испугавшись чего‑то.

И в этот момент я понял, что‑то тяжёлое, теснит её изнутри. И она пока не готова говорить. Потому я просто произнес:

– Кажется, здесь есть еще одно красивое место. Поехали.

Я открыл дверь, помогая сестре сесть, и Марина ловко запрыгнула на заднее сиденье. Я устроился рядом.

Морозов включил двигатель. Взглянул на меня в зеркало заднего вида и уточнил:

– Куда теперь?

– На высокий перевес, – ответил я.

Воевода кивнул, и машина плавно выехала со стоянки, оставляя позади городскую площадь.

Марина прижалась к окну, рассматривая медленно проплывающие за стеклом дома:

– Как красиво… – тихо сказала она, будто сама себе. – Теперь я понимаю, почему ты тут остался.

Я только кивнул, заметив, как Морозов бросил на нас быстрый взгляд в зеркало, будто хотел что‑то добавить, но передумал. За окнами замелькали скамейки, фонарные столбы, пробежала стайка подростков в форме гимназистов, которые торопились к трамваю. Машина взяла плавный поворот, и город начал меняться. Узкие улочки с лавками и домами гильдий постепенно уступали место более просторным проспектам, выложенным старым булыжником.

Дома становились выше и словно немного строже. Дорога пошла на подъем. Машина мягко покачнулась на неровностях мостовой, и вскоре дома вокруг стали попадаться реже. Окна начали открываться широким панорамам. Сквозь просветы между строениями уже было видно, как серо‑голубым полотном внизу стелется город – крыши домов, линии дорог, квадраты площадей. Автомобиль сделал последний поворот… и перед нами открылось здание Синода.

Белый камень фасада словно светился на утреннем солнце, переливаясь разноцветными бликами. Колонны арочной галереи поднимались к своду, будто вырастали из тёмного гранита холма.

Марина растерянно выдохнула:

– О Боги… оно огромное… – она медленно повернула голову, пытаясь охватить взглядом весь фасад. – И красивое.

Я кивнул. Точно подмечено.

Машина остановилась у нижней площадки, где начинались широкие ступени. Морозов заглушил двигатель.

– Прибыли, – произнёс он.

Я открыл дверцу, вышел из салона. Протянул сестре руку, помогая выйти. И Марина выбралась следом, осторожно, будто боялась нарушить тишину этого места.

– Идем, – мягко произнес я, указывая на вперед. И девушка послушно последовала за мной.