Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 211

– Но он представился. Даже документ показал.

– Сам? – прищурившись, уточнил Морозов.

– После того как я пригрозил вызвать синодников, – вздохнул телеграфист, при этом виновато развёл руки. – Вы же знаете, Владимир Васильевич, я человек старой закалки. Когда‑то в жандармерии служил, пока старость не сделала меня, – он замялся, подыскивая слово, – менее полезным.

– Никто так не считает, – твердо, но коротко отрезал воевода.

Телеграфист немного смутился, будто его внезапно наградили орденом, о котором он давно перестал мечтать. Кашлянул снова, но теперь тише, по‑домашнему. И даже как будто расправил плечи.

– Достаточно того, что это знаю я, – отмахнулся мужчина, и в этом жесте было всё: усталость, достоинство и тень былой гордости. – Старость, господа, никто не отменял. Это вы у нас Всевышним хранимы, господин Морозов, – добавил он, пристально разглядывая воеводу. – Годы словно обходят вас стороной. Не иначе приглянулись вы какой‑то ведьме, вот она вам часы и остановила, чтоб не старели.

Морозов поморщился, как человек, которому внезапно предложили родство с болотной нечистью.

– Никогда с этой породой не связывался, – фыркнул он и, к моему немалому удовольствию покраснел. По‑настоящему, как гимназист, уличённый в тайной симпатии к учительнице арифметики. – Просто у меня генетика такая.

Слово прозвучало как заклинание. Телеграфист оторопел. На лбу у него появилась тонкая, но выразительная складка. Мужчина даже приоткрыл рот, будто собирался уточнить, какой именно это чин «генетика» и в каком она министерстве служит, но вовремя осёкся.

Покосился сперва на Морозова, потом на меня. Сделал это быстро, с инстинктом человека, привыкшего к субординации. И решил, что сейчас, пожалуй, не время демонстрировать собственное невежество. Взгляд стал строгим, будто он всё понял, просто не считает нужным объяснять остальным.

– Ну, – тяжело вздохнув, произнес телеграфист, – если генетика, тогда, конечно, вопросов нет.

И поднял голову, делая вид, что страшно занят осмотром телеграфных проводов.

– К тому же этот пришлый ещё и заявил, что ему письмо отправить нужно, – продолжил телеграфист, возмущённо поджимая губы. Видно было, что история греет ему душу, и теперь он рассказывает её с наслаждением, как артист, наконец получивший внимание публики. – Ну, я, значит, по инструкции: спросил текст послания, мол, диктуйте, добрый человек, что надобно передать. А он на меня глаза выпучил, будто я ему не вопрос задал, а солью на причинное место насыпал!

Телеграфист воздел руку к небу, будто призывал свидетелей, а затем продолжил:

– И говорит, дескать, тайна переписки – вещь неприкосновенная! И он, мол, сам все на бумаге изложит, а моё дело простое: конверт выдать и марку приклеить.

Он произнёс последние слова с особым нажимом, и в голосе его прозвучала обида человека, которому покусились на святое: на служебный порядок.

– Ясно, – кивнул воевода, а потом, чуть отвернувшись, буркнул себе под нос: – Глупый, конечно.

Телеграфист, обладавший слухом, натренированным годами перехвата чужого шепота, тут же оживился и закивал с явным удовлетворением:

– Вот! Вот и вы это поняли! – воскликнул он. – Так я ему, значит, и принялся объяснять, что здесь, на телеграфе, только телеграммы отправляют. И надобно их диктовать – чётко, разборчиво, по слогам! А я каждое слово запишу, проверю и отправлю как положено.

– И что он на это ответил? – подал голос я.

– Поначалу ничего, – медленно произнёс телеграфист. – Смотрел на меня, открыв рот. Промычал что‑то невнятное, а потом вдруг спросил: «Разве такое бывает?» – и при этом стал лыбиться, как будто разговаривает с дитём неразумным.

Я нахмурился, понимая, что старик любит пауза и смакует каждый звук.

– А я, знаете ли, такого не потерплю. Может, он там в столице и важный человек. Наверняка там его слушают, и он там, как бы это помягче сказать, привык по воздухом командовать. А у нас здесь свои порядки, – сказал он и как‑то по‑стариковски выпрямился. – Со мной такое не пройдёт. Не стану я терпеть столичное высокомерие.

Он делал вид, что говорит не о себе, а о целом роде людей, но в глазах у мужчины мерцала обида, которую испытывает человек, помнящий лучшие времена.

– Потому я его ухватил за ухо и подтянул повыше, – закончил он с важностью судьи, будто это было не преступление против приличий, а необходимая служебная процедура.

– За ухо, – ахнул я, не удержавшись от улыбки, – и что же было дальше?

– Ничего в этом страшного нет, – успокоил меня сотрудник. – Котов за шкирку берут, и ничего с ними не делается. А такого вот прощелыгу за ухо ухватить можно. Чтобы не убежал и под машину не попал, не дай Всевышний.

Он улыбнулся, а потом, как ни в чём не бывало, продолжил:

– Я ему и пригрозил: вызову синодников, пусть научат разговаривать со старшими, как полагается. Если дома не воспитывали, то здесь быстро вразумят.

При этих словах Морозов едва заметно фыркнул и поинтересовался:

– А он?

– Сначала попытался дернуться, – рассказал телеграфист. – Но из моей хватки еще никто не вырывался. Старость рук еще не коснулась, только ноги стали чуять непогоду. Когда понял, что не вырвется, то спесь с него и посыпалась. Враз вынул документ и мне под нос сунул.

Мужчина сделал театральную паузу, как будто снова проживал момент: бумага в руках, шум провода где‑то за стеной, а клиент смирен и краснеет.

– А там, – продолжил он, – чёрным по белому: имя, фамилия, отчество. И должность: «Сотрудник инспекции…» Тут я, правда, сбился: очки в конторке остались, а шрифт такой, что не разобрать. Но меня подобным не напугаешь.

Старик выпрямился, и в фигуре что‑то от служивого человека, который любил порядок сильнее, чем сон.

– Я свою работу знаю, – сказал он спокойно, почти гордо. – Ведомство держу в порядке. Тут у меня каждый проводок на месте, каждая клавиша подписана, все розетки рабочие. Меня ночью подыми, и любую поломку на ощупь починю.

– Что есть, то есть, – подтвердил Морозов уверенно. – Не зря тебе старый князь грамоту дал.

– И значок, – торопливо вмешался телеграфист, будто боялся, что подвиг останется недооценённым, – и квартиру выдал. Этаж невысокий, мне удобно подниматься. И соседи все сплошь люди приличные. Из старой интеллигенции. С такими людьми приятно пообщаться.

Мужчина тряхнул головой, словно приводя мысли в порядок.

– Может, я и не молод, – продолжил он, – но здесь я на своём месте. И ревизоров не боюсь. Пусть других проверяют и корочкой в лицо тыкают.

Я не стал напоминать, что документ у гостя он потребовал сам. Потому не стал перебивать старика.

– Когда я понял, что этот пришлый тут по делу, – продолжил работник, – отпустил его. И ещё раз пояснил, что у нас телеграф рабочий. И если ревизор ваш не знает, что это такое, то пусть идёт дальше и не забивает себе голову лишней информацией.

– И он ушёл? – предположил я.

– Нет, – усмехнулся телеграфист, подпирая бок локтем, будто доклад вел не перед начальством, а перед старой доброй аудиторией. – Не ушёл, а убежал.

– Вот оно что, – пробормотал я, и телеграфист кивнул:

– Есть ещё во мне искра Всевышнего, – заявил он с самодовольной важностью, – могу внушать уважение и побуждать к порядку.

Морозов удивленно вскинул бровь и, чуть печально оглядев окрестности, поинтересовался:

– И в какую сторону он побежал?

– К Кузнечному мосту, – ответил работник. – Я хотел было его окликнуть, мол, мол, дружок, почта Империи вовсе в другую сторону, но решил не тратить зря силы. Пусть круг нарубит, молодому человеку лишняя прогулка пойдёт на пользу. Ценный опыт приобретёт: и ноги натренирует, и голову прочистит. Молод он ещё. Ему только в пользу будет.

Мне показалось, что последние фразы мужчина произнес как‑то по‑особому тепло. Даже почти ласково. По‑отечески.

– Логично, – кивнул воевода, глядя куда‑то поверх плеча телеграфиста, будто надеялся увидеть следы беглеца, но наткнулся лишь на скучающих голубей. Потом, прищурившись, повернулся в сторону, куда тот, по рассказу, рванул.