Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 150

Морозов выдохнул.

– А потом и вовсе перестал выходить. Заперся в себе, как в доме. Так его, по сути, и не стало задолго до того, как он умер. Тело ещё было, а вот сам – уже нет. Как будто растворился тихо в самом крае, не тревожа никого.

Мы снова замолчали. Только дождь стучал по крыше, равномерно, спокойно. И этот ритм был как будто в унисон тем, кто ушёл, но остался в памяти.

– Я не знал, что всё было так скверно, – нахмурился я, чувствуя, как под ложечкой что‑то сжалось. – Почему же лекарей не позвали? Душевные печали – это ведь не шутки. От них, бывает, и тело слабеет.

– Лекарей он сам со двора погнал, – ответил Морозов спокойно, но в голосе у него сквозила грусть. – Ветром. Настоящим, стихией. Так, что у двоих шапки улетели. И всем троим велел на порог больше не показываться. Сказал тогда: не хватало ещё, чтобы княжеский род признали хворым. Мол, поди потом докажи, что это не слабость, а усталость. А с этим и до назначения нового князя – рукой подать. А вдруг пошлют какого‑нибудь столичного… такого, что к этому краю ни сердцем, ни кровью не прирастёт. Вот тогда и настанет настоящая беда, сказал.

– Мда, – только и смог я выдохнуть.

– Он просто устал, Николай Арсентьевич, – продолжил Морозов тише. – Столько лет тащить на себе край, когда все вокруг будто бы забыли, что он есть. Он же один, без семьи. Детей у него не было. А это, знаете ли… тянет. Беспокоился. Всё думал, что некому будет унаследовать всё это хозяйство. – Морозов махнул рукой в сторону темнеющего леса, – и дома, и реку, и даже старый мост, что скрипит уже десятилетиями. Думал, что придёт кто‑нибудь из столичных… важный, гладкий… и распродаст всё, что ещё держится. А с чем тут тогда люди останутся?

– Ну, столичный и пришёл, – хмыкнул я, усмехнувшись, хоть и без особой радости.

– Вот только продавать вы тут ничего не стали, – возразил Морозов, не поворачивая головы, но тон его был твёрдый, как дорожный камень после дождя.

– Не стал, – подтвердил я.

– Вы не судите старого князя, – мягко продолжил воевода. – Он спас много людей. Много. Иногда – даже от самих себя. Мир между нечистью и человеками держал так, что у нас тут десятилетиями спокойно спалось. А что сдал под конец… Ну, одиночество – штука коварная. Да и годы, знаете ли, не просто цифры. Они по спине проходят, по сердцу, по глазам.

Я кивнул, а потом, чуть прищурившись, пробормотал:

– А может, и впрямь какое проклятье было.

Морозов усмехнулся и повернул ко мне голову:

– Мыслите, как наш человек. В Северске всё может случиться. Даже если в это не верить.

– Я видел в ежедневнике старого князя упоминания о финансировании края, – начал я, не поднимая голоса, будто продолжал мысль, которую давно обдумывал. – Там были записи о переводах со счёта. Не точные суммы, конечно, но достаточно, чтобы понять: он тратил свои личные деньги. Я тогда и предположил, что часть из них пошла на нужды Рыбнадзора. А откуда же ещё у Курносова могли взяться средства на покупку всей той нелепой роскоши, что он себе в дом натащил? Не из воздуха же он их напечатал.

Я посмотрел в окно, где дождь размазывался каплями по стеклу.

– Вот мне и подумалось: получил он эти средства от самого князя. И начал тратить, как ему захотелось. Старику тогда уже было не до отчётности. А Курносов, конечно, только рад был. Пользуйся – не хочу. И судя по тому, как Роман отреагировал, когда я его прижал… Думаю, угадал.

Морозов усмехнулся, но в его взгляде блеснуло что‑то колючее:

– Это вы хитро придумали. Всё по‑умному. А зачем же тогда вы заставили Курносова перевести всё в фонд? Так ведь паскуда уйдёт от уголовного преследования. И не получит заслуженного наказания.

Я откинулся в кресле, сцепил пальцы и принялся пояснять, стараясь подбирать слова ровно, чтобы не звучать как лекция:

– В случае с Параскевой я допустил одну ошибку. Её дело попадёт в суд только через пару месяцев. А после всего – после взыскания, ареста имущества и красивых речей о справедливости – конфискованное перейдёт под надзор Совета. А Совет, как вы знаете, заведует распределением княжеского бюджета.

Я сделал паузу, чтобы слова успели осесть, как пыль после ремонта.

– А значит, Осипов получит доступ к этим деньгам. И будьте уверены, он уже придумал сотню благовидных предлогов, почему средства, вырученные за столовое серебро Параскевой, вдруг должны пойти не на порт, а, скажем, на паркетную доску в здании Совета.

– А фонд?.. – прищурился Морозов, уже догадываясь, куда я клоню.

– Фонд – это не казна, – усмехнулся я. – Там у Осипова нет права голоса. И никакой комиссии по этике бюджета. А Курносов переведёт всё добровольно. По собственному почину. Из чувства, так сказать, глубокой тревоги за свою дальнейшую судьбу. А обставит как заботу о княжестве и крае.

Воевода на секунду задумался, взгляд его потяжелел, потом на лице появилась привычная усмешка – та, в которой уважение перемешивалось с лёгкой опаской:

– Ловко. Жаль только, что казнокрад не попадёт в острог. Там бы ему как раз и место.

– Он и так в нем окажется, – пожал я плечами. – Только без решёток. Куроносов попадет в маленький, неуютный острог, где каждый день начинается с мысли: «А вдруг меня вспомнят?»

Морозов хмыкнул, а Аргумент на заднем сиденье одобрительно вздохнул – то ли от согласия, то ли оттого, что снова поверил в справедливость.

– Сейчас нужно найти деньги, чтобы поднять княжество, – сказал я, глядя вперёд, в размытую светом фар дорогу. – Это первостепенная задача. Остальное решим потом. И месть, и справедливость.

– Тоже верно, – кивнул Морозов, и в голосе его не было спора. Только усталое согласие человека, который тоже давно понял, что порядка без хлеба не бывает.

Он на секунду покосился в зеркало заднего вида. На сиденье за нами, как важный пассажир, расположился Аргумент. Пёс смотрел в окно, как будто размышлял, на что именно будут потрачены средства из фонда.

Машина плавно съехала с трассы. За окном тени деревьев дрожали от фар, и вдруг из темноты, будто из воздуха, прямо перед капотом мелькнула лиса. Рыжая, быстрая, как мысль, которая только что ускользнула.

Она перебежала дорогу, остановилась у кромки леса, повернулась к нам. Глаза блеснули в свете фар. Лиса задержалась на секунду – будто оценивала нас, наш маршрут, компанию в машине и возможные последствия встречи. Потом, не найдя ничего достойного внимания, скрылась в темноте.

– Вот и весточка, – тихо заметил я. – Похоже, удача всё ещё крутится где‑то рядом. Только хвост у неё рыжий.

Деревья становились всё выше, плотнее, стволы темнели, как старый воск, и сквозь них струилась серость. Где‑то между деревьев блеснул ручей. Иногда в просветах между стволами мелькали далекие огни. А может, и вовсе не огни, а глазные обманки, что так любит здешняя чаща. И наконец, впереди проступил силуэт дома, который рос и приближался. И когда я рассмотрел кованый фонарь на крыльце, тёплый свет в окнах, то довольно вздохнул

– Наконец, мы дома. Тяжелый выдался денек, – сказал я.

Воевода коротко кивнул. Машина медленно въехала во двор и остановилась у крыльца. Я вышел из салона, взглянул в вечернее небо. Над поместьем кружила одинокая птица. Она летала высоко и беззвучно, как вестник, который принес добрую весть. Или наоборот худую.

Я поднялся по ступеням крыльца, положил ладонь на ручку двери, как за спиной послышался голос воеводы:

– Мастер‑князь, вы забыли.

Я обернулся. К террасе подходил Морозов, за которым молчаливо следовал Аргумент. В руках воевода нес перевязанный лентой подарок для Веры.

– Вот.

Он поравнялся со мной, протянул сверток, который я забыл в машине.

– Спасибо, – пробормотал я, забирая светрок. – У меня совсем вылетело из головы.

– Это нормально, – успокоил меня воевода. – Значит, день выдался насыщенным. Я пойду пристрою Аргумента. Ну и покормлю его.

Я кивнул, открыл дверь и вошел в гостиную. Помещение встретило меня тишиной. Зажженные лампы отбрасывали мягкий свет.