Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 47

— Да уж. — Я взял чайник и подлил в обе кружки на столе. — Марья Васильевна женщина добрая, но ума, похоже, не великого. И домой забирать его надо было до полнолуния, а не три дня назад.

— Надо было. — Лушка убрала за ухо рыжую прядь. — Но может, боялась, может, сам не поехал. Или на травы мои понадеялась. Попробуй тут пойми — мы с тех пор и не виделись.

— Почему это?

— Да ни к чему это, благородие. Я свое сделала — а дальше сами пусть думают. В чужую семью лезть — всегда виноватой будешь.

— И все, получается? — Я подался вперед. — Только травы для купчихи сварила? Или еще чего рассказывала?

— Ну, объяснила, что к чему. Кто такой ее сын, и чем оно обычно заканчивается. И первым делом отца найти посоветовала. Сама Марья Васильевна обычная, человеческого роду, — пояснила Лушка. — Значит, у Виктора от родителя дар.

— А чего сразу не сказала, кого искать? — Полоцкий едва слышно усмехнулся. — Сообразила ведь, что он княжеский побочный сын.

— Потом уже сообразила. — Лушка фыркнула. — Когда волки с Петербургской стороны весь город вверх дном перевернули. Да и мало ли с кем Марья Васильевна в мои годы по ночам гуляла. Может, сама уже не помнит, а я ее к князю отправлю.

— Значит, две недели назад. — Я потер переносицу. — И что ты про этого самого Виктора можешь сказать?

— Да чего тут скажешь? Мальчишка еще совсем, девятнадцать лет от роду только исполнилось. Добрый, обходительный. Мать любит — это видно. — Лушка помолчала. Потом глянула на меня — и в глазах мелькнуло что-то теплое. Или лукавое. Или и то, и другое. — И хорошенький, высокий такой, плечистый. На тебя чем-то похож, благородие.

— Похож. — Я усмехнулся. — Только не на меня, пожалуй.

На этот раз Лушка даже не ответила. Поняла, конечно же — только вслух говорить не стала. И на несколько мгновений в комнате вдруг стало так тихо, что я услышал негромкое ворчание — будто где-то за стенкой мурчал котяра размером примерно с корову.

Но нет — странный звук исходил от Тойво. И для особого гражданина такой стати и роста храпел он, пожалуй, не так уж и громко.

— Значит, и тут тоже — тупик. И у купчихи дома пусто. — Я облокотился на стол и подпер голову рукой. — Лавку ее, полагаю, тоже проверили?

— Ну ты уж меня совсем-то за дурака не держи. — Полоцкий поморщился. — Еще с вечера шиш приставлен.

— Ясно. Пропали, значит. И попробуй найди их теперь.

И снова тишина. Только где-то на Казначейской по мостовой простучали колеса. Неспешно и ровно, будто отсчитывая мгновения от оставшейся нам половины суток. Я снова взглянул на Лушку. Она нахмурилась, потом поджала губы, шумно выдохнула через нос — и вдруг тряхнула рыжей гривой.

— Можно найти, благородие. Я ж на Виктора заговор читала — мы с ним теперь связаны. Если в городе еще, пожалуй, почую. Есть один способ.

Голос ее звучал негромко, но в нем вдруг появилась такая твердость, какой я не слышал, пожалуй, и у Полоцкого. Словно Лушка никак не могла решиться сказать, а теперь вот решилась. Как в ледяную воду прыгнула — без страха, головой вперед.

— Ну… Выходит, на тебя одна надежда, Лукерья Павловна. Сумеешь?

— Да откуда ж я знаю, благородие? — Лушка сердито дернула плечом. — У тебя карта имеется?

Карта нашлась в столе — суворинский план, сложенный вчетверо. Такой у каждого сыскаря дома есть, а этот лежал уже третий год, наверное. Бумага пестрила карандашными пометками, кое-где протерлась чуть ли не до сквозных дыр, да и в целом выглядела так, что ее давно уже стоило сменить на новую — однако Лушка привередничать не стала.

Поднялась, помогла расстелить, придавила угол кружкой, потом пригладила, чтобы не топорщилось. Пальцы прошлись по бумаге бережно, будто по живому. На секунду задержались у Фонтанки, скользнули к Обводному — и я вдруг поймал себя на том, что смотрю не на карту, а на руки.

Изящные, маленькие, как у знатной госпожи — хоть сама и не дворянского сословия.

— Свечу поближе, — сказала Лушка, не поднимая глаз.

Я пододвинул. Пламя качнулось и снова замерло, а за ним замерли и тени на стене у окна. Лушка достала из складок платья и положила на стол камешек на тонкой ниточке. Не драгоценный, не красивый даже — самый обычный речной голыш, обкатанный водой до тусклого блеска и перевязанный крест-накрест. Потом в ее пальцах появился пучок сухой травы.

Волчий корень. Тот самый горький земляной запах, что стоял в доме у купчихи. Я узнал его раньше, чем разглядел.

Лушка поднесла пучок к свече, огонек схватился за сухие стебли, и по комнате поползла серая струйка. Полоцкий поморщился и отступил на полшага — похоже, в горелом виде волчий корень нравился ему еще меньше. Мне, впрочем, тоже. Дым забирался в горло, резал глаза, и я не без усилия заставил себя остаться у стола.

Камешек повис над картой — Лушка подняла нитку. Потом ее губы шевельнулись, и я услышал шепот. Такой тихий, что слов было не разобрать. Чем-то похожий на молитву, только обращенную не к небу, а к чему-то здесь, на грешной земле.

Лушка звала — и на ее зов, похоже, откликнулись. Свеча едва заметно дрогнула, и камешек качнулся — совсем чуть-чуть, будто нехотя — потом потянулся в сторону.

И снова повис на нитке.

— Не выходит. — Лушка открыла глаза. — Далеко очень, не достать.

Она побледнела — под веснушками стало заметно, что кожа сделалась почти прозрачная. На лбу выступила испарина, хоть в комнате было и не жарко, а к виску прилипла потемневшая рыжая прядь. Странное колдовство оказалось не из простых — когда Лушка опустила руку и положила камешек на карту, пальцы ее подрагивали.

От усталости — а может, и от злости. Она не смотрела ни на меня, ни на Полоцкого, но зубы стиснула так, что еще немного — и заскрипят. Не привыкла, видимо, что сил не хватает.

— Попробуй еще раз, Лукерья Павловна, — тихо сказал я. — Сможешь?

Лушка подняла глаза. Зыркнула — не зло, но как бы не пострашнее, чем матерый волколак.

Отвечать она не стала. Сразу взяла со стола свою штуковину, закрыла глаза, нахмурилась — и снова зашептала. Только на этот раз совсем по-другому. Тверже, звонче. Вколачивала слова, как гвозди, и теперь не просила ответа, а требовала.

Камешек снова пошел по кругу. Медленно, тяжело — как через воду. Нитка натянулась, и пальцы Лушки едва заметно дрогнули под невидимой тяжестью. Я заметил, как бьется жилка у нее на шее, и понял вдруг, что вижу перед собой не обычную девчонку с хорошеньким личиком, а ту, кто способен совладать с силой.

Которая раз за разом упрямо билась в стену — и в конце концов пробила.

Камешек дернулся. Рванул нитку, будто живой, устремился вниз — и вдруг замер, уткнувшись в карту.

И за ним едва не повалилась и сама Лушка. Я едва успел подхватить ее за плечи и усадил на стул. И до чего же горячая она стала — как печка, жар шел сквозь платье. Дышала тяжело, часто, волосы прилипли ко лбу. Глянула на меня снизу вверх — и будто не сразу узнала. И только потом моргнула, раскрыла глаза.

И улыбнулась — через силу, но довольно.

— Умница, госпожа колдунья! — Я обернулся, не отпуская горячие плечи Лушки — мало ли завалится. — Видели, куда показало, Сергей Иванович?

— Видел. — Полоцкий уже вовсю водил пальцем по карте. — Вот сюда, за Обводным. Там склады… Полсотни домов будет — попробуй пойми, в каком.

— Все равно ехать надо! — Я тряхнул головой. — Волки тоже по городу рыщут, а времени у нас — до ночи.

— Верно говоришь, Петр Алексеевич. — Полоцкий подбросил трость, перехватил за середину и развернулся к выходу. — А там уж на месте разберемся как-нибудь.

Спускались мы молча — разговаривать, пожалуй, было уже и не о чем. Полоцкий шел первым, Тойво громыхал сапогами и зевал где-то за спиной, а Лушка держалась за меня. Точнее, это я держал под руку на всякий случай, хоть шагала она уже вполне уверенно.

Полоцкий открыл дверь — и замер на крыльце.

А я не успел даже выругаться, как что-то мелкое и мохнатое метнулось из-под арки, пулей промчалось через двор и полезло на него. По полам шинели, цепляясь лапами за генеральское сукно — вверх, к плечу. Полоцкий не дернулся, не отмахнулся — только чуть повернул голову.