Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 46

— Помощь твоя нужна, Лукерья Павловна. — Я развернулся и на всякий случай снова украдкой взглянул на Полоцкого. — Человека одного найти надо. Из тех, что не совсем человек.

Вот тут она занервничала. Не засуетилась, не побледнела, но тонкие пальцы тут же ухватились за край платка, а взгляд на мгновение ушел куда-то в пол. Ерунда вроде бы, мелочь, которую заметишь, только если умеешь смотреть.

Но я-то как раз смотреть умел.

— Вам надо — вы и ищите, — сказала Лушка. Голос не изменился, но веселья в нем изрядно поубавилось. — Служба у вас такая.

— Служба у нас серьезная, сударыня. Это правда.

Полоцкий не двинулся с места, но тут и пары слов хватило — до того они вышли увесистыми. Лушка взглянула на него и чуть прищурилась. Явно сообразила, кто перед ней — тут попробуй не сообрази.

Однако сдаваться не спешила.

— Грозитесь, ваше высокородие? — Она улыбнулась, и улыбка вышла ровная, дерзкая. — Бедную барышню напугать решили?

Полоцкий даже отвечать не стал — только нахмурился и еще сильнее навалился на трость, будто ему вдруг стало тяжело стоять.

— Только с меня спрашивать нечего. — Лушка сложила руки на груди. — Людям помогать регламентом не воспрещается.

— Ну так и помогите нам, Лукерья Павловна, — сказал я. — Знаете ведь уже, кто нам нужен.

— В том-то и дело, что знаю. Вы не простого душегуба, а княжеского сына ищете. И если я наведу — с меня его сиятельство натурально шкуру спустит. — Лушка явно через силу усмехнулась. — И красоты не пожалеет.

Умная барышня — сообразила, что не просто так Долгоруков по всему городу волков гоняет. Может, раньше нас даже додумалась, еще когда Голованова к ней пришла. Только говорить, ясное дело, никому не стала — себе дороже.

— Чего вы хотите? — вздохнул Полоцкий — решив, видимо, что госпожа колдунья надумала торговаться.

— Да ничего я не хочу, ваше высокородие. — Лушка помрачнела и чуть плотнее закуталась в платок, будто в трактире вдруг стало холодно. — Грех на душу брать не желаю. Он же молоденький, считай, мальчишка совсем. А вы если поймаете…

— Грех, говоришь⁈ — Я шагнул ближе. — А если мы до ночи щенка этого не найдем — знаешь, что тут начнется?

Лушка отвела глаза. Знала. Апрашка пустая не просто так — и она это наверняка заметила раньше нашего. Тут и слепой сообразит, что к чему.

— Это, Лукерья Павловна, не грех будет?

Я взял ее за руку, не подумав толком. Для приличного человека жест непозволительный, да и не был я сейчас приличным человеком — грязный, невыспавшийся, голодный, опять в шинели с чужого плеча. Но уж не знаю как, а вышло оно лучше всяких слов: Лушка вспыхнула, теплые пальцы едва заметно дрогнули — но руку не отдернула.

— У тебя что — совсем сердца нет? — сказал я тихо. — Людей хоть пожалей. А щенок княжеский… мы его не убивать идем. Наше дело найти.

Я так и не спросил у Полоцкого, что в таких случаях бывает с особыми гражданами. И хорошо, наверное, что не спросил — иначе смотреть Лушке в глаза оказалось бы непросто.

А она смотрела не на меня. А через плечо — кажется, на Тойво. Видимо, как раз вспоминала, как я из-за него полез играть в карты с чертом. Сам не зная толком зачем — без выгоды, без расчета. Просто не смог иначе.

— Ну как тут отказать, когда такой видный господин просит. — Лушка сверкнула глазами, и голосе ее послышалась прежняя насмешка. Но руку убирала осторожно и мягко, будто не очень и хотела. — Ладно, помогу я вам, благородие. У тебя глаза колючие, но сердце, вижу, доброе. Так и быть — расскажу.

Глава 24

— Симпатично тут у тебя, благородие, — сказала Лушка, остановившись у стола. — Только сразу видно — женской руки не хватает.

— Свою предложишь?

Она фыркнула — коротко, через нос. Глянула из-под рыжей пряди, и уголок губ дернулся. Не ответила, однако и отворачиваться не стала. Уж не знаю, каким манерам Лушка была обучена, но то, что я не полез за словом в карман, ее не смутило ничуть.

А мне вдруг стало неловко. Особого беспорядка я не допускал — приучили в армии, но все равно… Жилье холостяцкое, на столе и бумаги, и посуда. Все рядом и вперемежку — где работаешь, там и ешь. Да обстановка небогатая. Много ли надо сыскарю, который домой, считай, только спать приходит, и то не каждый раз.

Только больше нам идти оказалось некуда. Михаил Иванович явно гостям не обрадовался, Инженерный далеко, и до Полоцкого разве что немногим ближе. А погода такая, что не барышню — собаку на улицу выгнать и ту было бы стыдно.

Лушку холод и туман, впрочем, не беспокоили. Платок она сбросила еще на лестнице, оставшись в одном платье, да и в коляске, хоть и жалась ко мне плечом, не мерзла нисколько. То ли сила какая грела изнутри, то ли просто крепкая здоровьем, хоть с виду и не скажешь. Будто вся целиком огонь, а не только волосы.

Я поймал себя на том, что смотрю — и отвел глаза. Не до того сейчас.

— Ну, Лукерья Павловна, присаживайтесь. — Полоцкий одернул сюртук, взял стул и отодвинул от стола. Жест вышел одновременно и учтивый, и с намеком: дескать, прошу, сударыня — и попробуйте отказаться. — И рассказывайте. Все с самого начала, по порядку.

Лушка села. И протянутую кружку обхватила обеими руками, хоть наверняка и горячо еще — у Степаныча чайник холодным на моей памяти не был ни разу.

— Когда купчиха к тебе пришла? — спросил я.

— Две недели назад. — Лушка глянула поверх кружки и невесело усмехнулась. — Пришла бы раньше…

— Что говорила?

— А ты будто не знаешь, как оно обычно бывает. — Лушка поморщилась. — Рассказывала, что бесовщина с сыном творится. Страшная. Проснулся невесть где, одежда вся в клочья. Сам грязный, ногти обломаны, будто дрался с кем-то.

Как обычно бывает, я не знал. Полоцкий не посвящал в подробности, да я и не спрашивал. У его высокородия все явно иначе — взрослый уже волколак, может, лет сто как взрослый. Долгоруков, когда мы сцепились у двери дортуара, обернулся по собственной воле, да и остальные из стаи так тоже умели.

Но тут — щенок, в котором зверь проснулся сам, без спросу. И рвался наружу, нисколько не слушаясь человека. Так, что в полнолуние голову сносило напрочь. А рядом с юным волколаком не оказалось того, кто мог бы объяснить, что со всем эти делать.

Папенька в судьбе сына, видимо, не участвовал с той самой ночи бог знает сколько лет назад.

— Он же не в уме совсем был. — Лушка будто нарочно продолжила мою мысль. — Не знал, что делает — и не помнил. Боялся, потому матери поначалу и не рассказывал.

Не рассказывал… Впрочем, кто бы на месте Виктора поступил иначе? Случись мне проснуться где-нибудь на окраине в грязных лохмотьях и с засохшей чужой кровью под ногтями — об этом, пожалуй, не узнала бы ни одна живая душа. Скорее бы уж я списал подобное на лишнюю рюмку в кабаке — и до следующего полнолуния жил, как прежде.

— Потом, значит, рассказал. Она тебя нашла. — Полоцкий обеими руками оперся на трость и чуть подался вперед. — А дальше что?

— Ну, тут одно средство всего. — Лушка поморщилась. — И то — не помочь, а так…

— Волчий корень? — догадался я.

— Он самый, благородие. — Лушка крутанула кружку на столе — медленно, одним пальцем. — Отвар я сделала, в комнате траву развесила. Слова нужные сказала. А дальше сам понимаешь — только молиться.

Колдунья — и молиться. Я покосился на Полоцкого. Но тот не изменился в лице, и вообще никакого удивления не выказал — выходит, и такое тоже бывает. Лушка, может, истово и не веровала, однако с темными силами дружбы явно не водила.

Добрая колдунья — так, что ли, получается?

— А Виктор? — снова подал голос Полоцкий. — Он сам — знал, что оборачивается?

— Нет, ваше высокородие. — Лушка выпрямилась. — Вот вам крест — не знал! И мать говорить не велела. Хотя как по мне — зря. Все равно ведь догадается. А знал бы, может…

Полоцкий махнул рукой — чего уж теперь. Что было, то было, исправить прошлое мы не смогли бы при всем желании.