Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 44

Вот только запах…

Я поставил керосинку на стол и огляделся. Пучки сушеных трав обнаружились сразу в нескольких местах: на подоконнике, у двери и над кроватью. Мелкие синие цветки и похожие на растопыренную пятерню листья на длинных стеблях. Это они и пахли — примерно как дрянь из шкафа на кухне, разве что чуть послабее.

Лестница негромко скрипнула, и Полоцкий появился в дверном проеме. Огляделся — взгляд прошелся по столу, по учебникам, задержался на фотографии — и двинулся дальше. К пучкам травы, развешанным у кровати.

— Что это такое, Сергей Иванович? — поинтересовался я. — Знаете?

Полоцкий приблизился, снял один и поднес к лицу. Замер на мгновение, потом его пальцы чуть сжались, стебли хрустнули, и мелкие синие лепестки посыпались на пол.

— Мать лечить пыталась? — Я бросил наугад. — Только знала ли — от чего?

— Это не болезнь, Петр Алексеевич. — Полоцкий поморщился. — Так что… не лечится.

Ну да. Не болезнь — кровь. Наследство от папеньки-князя, которому хватило одной ночи с купчихой бог знает сколько лет назад, чтобы наградить сына на всю жизнь. Не фамилией, не титулом, не богатством — другим.

То ли даром, то ли проклятьем — и от него так просто не избавишься.

— Волчий корень. Он зверя давит. Иногда помогает, конечно. Но ненадолго. — Полоцкий бросил сушеную траву на пол и вытер пальцы о сюртук. — И опасно — если перестараться, насовсем уснет.

— Зверь?

— И зверь тоже.

Я еще раз окинул взглядом комнату. Света от керосинки было маловато, но все же достаточно, чтобы понять — волчий корень здесь развешивали не как попало, а с расчетом. Кто-то побывал в доме. А может, просто объяснил несчастной госпоже Головановой, что следует делать, если у единственного и горячо любимого сына вдруг обозначились странные… наклонности.

Кто-то, кто знает о волколаках куда больше любого врача или провизора из аптеки.

— Откуда она такую траву взяла? — Я забрал керосинку со стола. — Не сама же догадалась — тут специальный человек нужен.

— Верно мыслишь, Петр Алексеевич, — кивнул Полоцкий. — Сама не могла. Знахарь подсказал. Или колдунья.

Я даже спрашивать не стал. И так понятно — существуют. Вместе с вампирами, домовыми, чертями и прочими особыми гражданами. Пора бы уже, наверное, привыкнуть.

— Значит, спрашивала у людей. Кто-то одно сказал, кто-то другое. А там уж и отыскала того, кто сообразил, что с Виктором не так. — Я свободной рукой поскреб подбородок. — А много в столице этих знахарей?

— Откуда мне знать? — Полоцкий пожал плечами. — Они ж люди по большей части, не особые граждане. У кого сила есть, а кто так — просто народ дурит. За каждым не уследишь.

— Значит, надо искать тех, кто не дурит. Про волчий корень не всякий знает — это точно. А если знает — получается, и про волколаков ему известно… Ну, или ей — если колдунья. — Я еще раз взглянул на траву, развешанную над кроватью. — А если у Михаила Ивановича спросить? Который трактир у Апрашки держит?

Полоцкий молчал. Видимо, тоже пытался сообразить, что же нам делать теперь, когда в доме не оказалось ни самого Виктора, ни его матери, ни даже прислуги, которая могла бы подсказать, где их искать.

И, судя по тоске на физиономии, сообразить у его высокородия никак не получалось.

— Ну что скажете, Сергей Иванович? Как вам мысль?

— Так себе мысль, Петр Алексеевич. Да чего уж там — совсем… плохая. — Полоцкий явно хотел сказать покрепче — еле сдержался. — Особые граждане болтать не любят. Михаил Иваныч мне-то не расскажет лишнего, а тебе и подавно. Хорошо если за дверь не выставит.

— Ну, тогда только к Ваське-Хромому идти, — вздохнул я. — Уж из него-то мы что-нибудь да вытрясем. Годится?

— Тоже не дело, конечно. — Полоцкий протяжно вздохнул. И, развернувшись, направился к двери. — Но придется. Тут уж некогда харчами перебирать. Надо до воскресенья найти нашего щенка. А иначе…

Договаривать он не стал.

Да и незачем — и так все понятнее некуда.

Глава 23

На рынке пахло навозом и мокрой соломой — и больше ничем. Ни жаровни с пирожками, ни сушеной рыбы, ни горячего сбитня. Полоцкий шел впереди, постукивая тростью по доскам тротуара, и звук разносился далеко — дальше, чем положено. Заглушить его здесь было некому и нечему.

Мы как бы не три часа болтались по Апраксину двору и рядом, но Ваську-Хромого так и не нашли. Ни в его каморке у Фонтанки, ни среди рядов, ни в прочих местах, где по ночам обычно ошивались местные черти.

Обычно — сегодня тут не было никого. Рынок, который днем напоминал муравейник, сейчас лежал тихий и мертвый, будто выгоревший дом. И как мне ни хотелось, списать все на ранний час никак не выходило. По субботам Апрашка просыпалась еще до рассвета. Ворота со стороны Садовой на ночь всегда запирались, но все равно откуда-то затемно выползали нищие, старухи с семечками, опухшие от вчерашней гулянки грузчики и прочий простой люд.

И нелюд, надо думать, тоже: если верить Полоцкому, по ночам рынок становился вотчиной чертей и прочей нечисти, однако и утром они разве что прятались по углам, но никуда отсюда не уходили.

Сегодня — ушли. И единственным особым гражданином здесь, похоже, теперь был Тойво, который шагал за мной мрачной молчаливой громадиной. Апраксин двор будто вымер, только раз в четверть часа нам с Полоцким попадались навстречу сторожа с фонарями и с папиросами в зубах. Хмурые, невыспавшиеся и какие-то пришибленные, словно то, что разогнало всю нечисть, действовало и на людей.

Утро почти наступило, однако привычной живости не принесло. Небо над крышами уже начинало разгораться, но от льющегося с него тусклого света становилось только хуже — видно, насколько все пусто.

— Сергей Иванович, — сказал я негромко. — А если не найдем до ночи? Что тогда? Вампиры на волков ополчатся?

Полоцкий не обернулся. Шагал, смотрел по сторонам — как я, и тоже уже без надежды что-то увидеть.

— Вроде того, — сказал он. — Они, конечно, господа терпеливые, однако если уж возьмутся за дело… На Петербургскую сторону, может, и не полезут, но на этом берегу волколаков ни одного не остается.

— Так, может, оно и к лучшему, Сергей Иванович? — ухмыльнулся я. Совсем недобро и без всякого веселья — то ли от усталости, то ли от злобы, что ничего не выходит. — Воздух чище станет, если нечисть друг друга поубивает.

Полоцкий замедлил шаг, оборачиваясь.

— Дурак ты, Петр, — сказал он тихо. — Не знаешь — молчал бы лучше. Если начнется, думаешь, разбирать будут? Тут и простого народу поляжет — не сосчитаешь.

В первый раз в его голосе прорезалось не раздражение, а самая настоящая злость. Только злился он не на бестолкового подчиненного, ляпнувшего глупость, а как-то иначе. Будто на юнца, который вдруг начал судить о том, чего не видел и не встречал ни разу.

— Было уже такое? — догадался я.

— Всякое было, — Полоцкий отвел взгляд. — Последний раз в тридцать первом году.

Тридцать первый. Тогда отцу моему едва исполнилось пять лет, но и то не забыл. И старухи во дворах, где я вырос, до сих пор понижали голос, когда вспоминали, что творилось на Сенной. Больницу разгромили, врачей убили. Потом ввели войска — сам император Николай приехал усмирять.

— Холерный бунт, Сергей Иванович? Так это на самом деле?..

— Холера ни при чем была, — поморщился Полоцкий.

И замолчал. Я не стал переспрашивать. Мы стояли посреди пустого рынка, среди рядов понемногу сгущался туман, и рассвет тек по крышам серый, как помойная вода. Апраксин двор молчал, и теперь мне окончательно стало ясно — почему.

Мы прошли еще два ряда, и с каждым шагом внутри поднималась злость. То ли на Полоцкого, то ли на самого себя. А может, на местную нечисть, которую в обычный день не разгонишь, а сегодня, видите ли, попрятались, как тараканы по щелям.

— К Михал Иванычу идти надо. В трактир. — Я остановился у запертой лавки. — Знаю, что не дело, но тут уж не до церемоний.