Биас (СИ) - "Madame Ndiaye" - Страница 9

Глава 8

После отъезда Союн жизнь словно потеряла смысл. Три прошедших года девочка была ему семьёй — на неё он перенёс всю любовь и поддержку, которую давали ему мама с папой до той страшной аварии. В разлуке с подругой мальчик наконец понял, что остался в этой жизни совсем один. По выражению директора Чона, Джунки тогда потерял ориентир.

Следующие пять лет прошли в постоянной борьбе с системой. Так мальчишка объяснял себе свои выходки: сорванные уроки, участившиеся драки с одноклассниками и ребятами постарше, побеги…

— Джунки! — беззлобно и как-то устало ворчал стареющий педагог. — Я же знаю тебя! Ты золотой мальчишка! Что бы сказала Союн, узнай она о твоём поведении?

— Не надо про Союн! Я даже поговорить с ней не могу! Словно это преступление — позвонить и узнать, как у неё дела!

Директор молча качал головой, понимая, что ничего не может поделать. Он пробовал узнать, где Союн и как она, пытался выбить разрешение на телефонный звонок, чтобы дети поговорили. Но новые родители были непреклонны: Элис — новое имя их приёмной дочки — не хочет никаких контактов с прошлым, принёсшим ей столько боли.

Боли? Враньё! Дети были неразлучны три года и поддерживали друг друга изо всех сил! Если в жизни Союн и была боль, то только не рядом с Джунки. Но справиться с системой не так-то просто, даже если ты директор детского дома, а не просто воспитанник.

Джунки чувствовал суету вокруг себя. Его тормошили, будили. Иногда казалось, что это его хёны пришли будить своего макнэ. Он отмахивался и просил дать ему поспать хотя бы в выходной. Вечером ещё и с Союн встречаться, а он совершенно расклеился. Вот не надо было столько пить на мальчишнике! Но он так перенервничал за последние дни! И когда старшие предложили ему выпить и расслабиться, он выпил… И расслабился… А потом ещё, и ещё…

Он лежал в кровати, а рядом причитала какая-то женщина. Голос как из колодца:

— Ирочка, доченька! Слышишь меня? Это я, мама.

— Омма! — Джунки повторил слово, которое не использовал многие годы, но которое ни один человек не в силах забыть.

— Да, солнышко! Я здесь! Тебе лучше?

— Лучше… — он машинально повторил последнее слово. Как эхо. Не до конца осознавая происходящее.

— Слава Богу, Ирочка! Я так переживала! Маринка позвонила, потом трубку врач взял и всё говорил-говорил что-то… Я от страха ничего не поняла толком. Ну, как так-то?

Последний вопрос повис в воздухе и повторялся эхом в мозгу. Джунки поймал себя на мысли, что в его самочувствиичто-то было не так, и слишком обильные возлияния накануне тут совершенно ни при чём. Тело! Тело ощущалось иначе, но в чём была разница, он никак не мог понять.

— Где я? — произнёс еле слышно и сразу же испугался звука своего голоса.

Это. Был. Не. Его. Голос.

Как такое вообще возможно? Или с непривычки он допился до галлюцинаций?

— Ты в больнице, детка. Помнишь, что произошло?

Ещё бы! Конечно, он помнил! Наконец-то, после стольких лет ожидания и притворства, когда приходилось скрывать отношения, руководство в курсе их связи с Союн. Теперь он может официально жениться на девушке. Да, будут сложности. От фанатов придётся продолжать скрывать теперь уже жену. Поэтому и церемонию надо будет провести скромно. Но что это значит, когда за плечами столько лет!

Вчера утром он сделал официальное предложение Союн. Он уже заранее знал ответ. Всегда знал. Но отказать себе в удовольствии видеть сияющие глаза любимой, когда он достал алую бархатную коробочку, никак не мог. Вечером Минджун предложил посидеть с ребятами, выпить немного за благополучие будущей семьи. Все мемберы радовались за него, как братья. Как раз во время вечеринки парни узнали окончательное решение их руководства об американских гастролях. Их давняя мечта — покорить Америку — становилась ближе!

От радости и волнения, помноженных надвое, Джунки выпил больше, чем следовало, и, видимо, отрубился на диване в гостиной их общего дома…

Что было потом? А вот сейчас и настало это «потом». Незнакомое место. Незнакомые запахи. Странная женщина, разговаривающая будто бы с ним, но называющая его Ирочкой. Это, вроде бы, имя и, кажется, женское? И главное — его голос, который был не его.

Джунки сел на кровати и огляделся. Небольшая комнатка, в которой стояли две одинаковые кровати — его и ещё одна, пустая — была похожа на больничную палату. Но не такую, где он отлёживался после очередной травмы, а как будто из фильма ужасов: сероватые стены, давно забывшие, что были зелёными, желтоватый потолок в трещинах и водяных разводах, подоконники и тумбочки до того старые, что изолятор в их детском доме мог на этом фоне показаться президентским люксом. Картину дополняли лампы дневного света, которые трещали и мигали то и дело.

Женщина взяла его за руку и внимательно посмотрела в глаза.

— Ириш, ты меня пугаешь! Врач сказал, что у тебя ничего нет, даже сотрясения. Надо остаться в больнице на ночь, на всякий случай, под наблюдением, но завтра я смогу забрать тебя домой. А у тебя такой вид, будто ты меня впервые увидела!

— Всё в порядке, мамуль. Правда! Сегодня был трудный день.

— Маринка рассказала про одноклассников. Может, всё же стоит поговорить с классной руководительницей?

Джунки покачал головой. Смутные догадки опутывали сердце неприятной липкой сетью. Сейчас надо понять, что происходит — лишние волнения ему не нужны. Надо успокоить эту… маму… Видно, что женщина совершенно искренне переживает. Но лучше бы она сейчас ушла.

— Омма… Не надо ни с кем говорить. Я разберусь со своими проблемами. Просто сейчас очень хочется отдохнуть.

— Ну, вот опять ты со своими корейскими словечками! — женщина картинно всплеснула руками. — Чем тебе наше русское «мама» не нравится. И опять «сама разберусь». Вечно ты такая, Иришка! А я бы уж устроила этим твоим дуракам! Ладно, спи, набирайся сил, дочка. Завтра приеду за тобой после обхода.

Женщина наклонилась, крепко обняла Джунки и почти целую минуту не выпускала из объятий, гладя по волосам и приговаривая что-то несвязно-нежное. Потом чмокнула в щёку и вышла, оставив след цветочного парфюма, чей запах показался до боли родным и приятным.

— Мама…

Джунки сидел на кровати в этой странной больничной палате и смотрел на дверь, которая всё ещё раскачивалась легонько туда-сюда, повинуясь инерции. Чужая мама отчего-то вызвала в нём целую волну эмоций и полустёртых воспоминаний. Длинные мягкие волосы, которые он, ещё ребёнок, наматывает на ладошку, засыпая. Кимчи, самое вкусное на свете — такого он больше нигде и никогда не ел. Тепло и чувство защищённости и уюта. Потом другие: ребята из группы то и дело ездят к родителям, к себе… А он остаётся в большом доме один. Несколько раз Минджун брал макнэ с собой на праздники — его принимали, как родного сына, впрочем, как и всех мемберов ORYZA. Но от этой искренней ласки становилось почему-то ещё хуже. И так несколько лет, пока не вернулась Союн. Рядом с этой девчонкой тугой комочек боли в груди таял, и дышать становилось легче.

Минутное облегчение сменилось волной отчаяния: где он? Где Союн? Наверное, его ищут все мемберы, а Минджун ругает на чём свет стоит! Сколько раз он прикрывал взбалмошного макнэ, прощая самые дикие выходки! Но пропасть накануне самых важных в их карьере гастролей — первых в Америке — это уже запредельно! Тут даже Минджун не выдержит.

Надо немедленно выяснять, что к чему, и срочно возвращаться домой!

У двери торчала раковина, а над ней зеркало. С кровати отражение было не видно. Оно и к лучшему: почему-то такое естественное действие — посмотреть на своё отражение — вызывало тревогу. При женщине Джунки успокаивал себя тем, что не хочет пугать её, вызывая лишние подозрения. Но вот она ушла, и тянуть дольше не было смысла.

Ноги обжёг холод кафельного пола — небольшие коричневые квадратики. Неприятно заныло в груди. Тело непривычно лёгкое, но движения будто бы скованные. Так он себя ощущал когда-то очень давно, в детстве, после отъезда Союн.