Измена хирурга. Осколки нашей любви (СИ) - Раф Анна - Страница 6

– Что с сыном? – это первое, что я спрашиваю. Голос хриплый, чужой, и я сама пугаюсь его.

– С Артёмом всё хорошо, – она накрывает мою руку своей тёплой ладонью. – Перелом без смещения, гипс наложили, ночь спал спокойно. Бабушка с ним в одной палате. Утром кашу ел и хвастался медсёстрам, что его мама супергерой.

Выдыхаю и только теперь задаю второй вопрос. Тот, который боюсь задавать...

– Тамара Павловна… Я ведь была беременна. Я делала тест…

Женщина не отводит взгляд. За это я её и уважаю все эти годы – она всегда прямолинейна.

– Да, милая, была. Произошло самопроизвольное прерывание. Срок был совсем небольшой, недель пять… Началось, судя по всему, ещё вчера, на фоне нагрузки. Обморок – это уже следствие...

Пять недель.

Крошечная искорка размером с рисовое зёрнышко. У неё ещё даже сердечко не начало биться…

А у меня – уже разбилось.

– Кровопотеря какая? – слышу собственный пугающе-ровный голос будто со стороны. – Выскабливание понадобилось?

– Нет, обошлось. Контроль ХГЧ и УЗИ через неделю.

Мы говорим на языке медицины, потому что на человеческом это произнести невозможно.

– Дарина, – она сжимает мою руку крепче. – Посмотри на меня. Ты ни в чём не виновата. На таком сроке это не остановил бы никто. Слышишь меня?

– Слышу, – киваю я, и это чистая правда. Я слышу, но… Не могу поверить в то, что я его потеряла.

Тамара Павловна поднимается, поправляет капельницу и уже у двери оборачивается:

– Кстати, можешь гордиться собой. Вся больница гудит о твоей вчерашней операции. Сорок минут на пережатой аорте – о таком легенды складывают. Муж твой стабилен, в реанимации, показатели хорошие… Повезло ему с женой.

Дверь тихо закрывается.

И только тогда я позволяю себе заплакать.

Слёзы текут сами, как кровь из раны, которую нечем зажать.

Я просила малыша продержаться, и он честно продержался. Это я не смогла…

Прижимаю ладонь к пустому животу и беззвучно вою в подушку, чтобы не слышали в коридоре.

А может… Может, дело не в нагрузке и не в стрессе. Может, ты просто не захотела приходить в семью, где папа предал маму. В жизнь, которая разбилась, как экран телефона о кафельный пол.

Умная моя маленькая девочка. Лети, малышка… Ты всё поняла ещё там…

– Лети, малышка, – шепчу я в подушку. – Лети туда, откуда пришла и где никто никого не предаёт…

Ближе к обеду санитарка приносит пакет с моими вещами из отделение сосудистой хирургии – мятая хирургичка, телефон с потрескавшимся экраном… Зачем мне всё это? Не знаю. Бесцельно перебираю это всё, как чужое, – и вдруг из нагрудного кармана хирургички выпадает белый пластиковый прямоугольник.

Тест с двумя яркими полосками… Вчера они перевернули мою жизнь ,а сегодня – это всё, что осталось от моего второго малыша

Выбросить его я не смогу – рука не поднимется.

Прячу тест под подушку, как девчонка, которая прячет от мамы записку, которую написала первая любовь…

***

Мама приходит после тихого часа. Она садится рядом, берёт мою руку в свои и молчит.

И я молчу.

Мамочка, родная, прости. Я всё тебе расскажу потом. А сейчас тебе не нужно знать, каким на самом деле оказался твой золотой зять...

– Тёмка тебе передал, – наконец, тихо говорит мама и достаёт из сумки сложенный вчетверо альбомный лист.

Разворачиваю его и вижу рисунок – женщина в развевающемся красном плаще. Волосы каштановые, до плеч. Женщина летит над машинами и домами, раскинув руки.

Внизу – корявым почерком, с ошибками: “МОR МАМА СПОСАЕТ ВСЕХ”.

Ком встаёт в горле намертво. Всех, зайчонок, да не всех… Одного маленького невинного человечка мама уберечь не смогла…

– Я к Тёмке пойду, посижу с ним, – мама целует меня в лоб, как в детстве. – А ты спи, тебе нужно отдыхать и восстанавливаться....

Уже в дверях она оборачивается, и на секунду мне кажется, что сейчас она всё-таки спросит, но нет.

– Ты у меня самая сильная. Всегда такой была, – говорит она и выходит.

Мамочка… Знала бы ты, как я устала быть сильной.

Вечер вползает в палату сиреневыми сумерками. За окном кричат чайки, где-то далеко шумит невидимое отсюда море. Я лежу, смотрю в потолок и не думаю ни о чём.

Дверь открывается без стука.

Я поворачиваю голову, ожидая увидеть медсестру с вечерними назначениями.

Но это не медсестра.

На пороге, привалившись плечом к косяку, стоит Лера в идеально отглаженном халатике, с распущенными волосами, свежая и цветущая.

– Ну здравствуй, героиня, – ехидно тянет она, окидывая взглядом палату. – Вся больница только о тебе и говорит. Жена вытащила мужа с того света! Сорок минут на зажиме! Прямо кино, а не жизнь… Я аж прослезилась, когда услышала.

Она отлипает от косяка и неспешно проходит в палату.

– Выйди, – тихо говорю я.

– Выйду-выйду, – покладисто соглашается Лера и вдруг наклоняется к самому моему лицу. В нос ударяет приторный запах её духов. – Только сначала кое-что расскажу. Ты же врач, тебе будет интересно. Я сегодня в реанимации дежурила… Как раз когда твой муж отходил от наркоза. Знаешь, это так трогательно – мужчины после анестезии как дети, всё самое сокровенное наружу…

Она выдерживает паузу, наслаждаясь каждой секундой. Глаза её блестят в полумраке палаты.

– Он звал любимую женщину, Дариночка. Настойчиво так, по имени… Знаешь, кого?

ГЛАВА 6

ГЛАВА 6

– Меня.

Это короткое слово повисает в сумерках палаты занесённым скальпелем над кожей. Над моей кожей…

Она ждёт. Я очень хорошо вижу, что Валерия застыла в сладостном предвкушении моей бурной реакции. Слёзы, крики, истерики… Логинова – энергетический вампир, и именно за этим она и пришла – досмотреть спектакль, в котором мне отведена роль раздавленной жены.

Не дождёшься, тварь.

– Выйди, – повторяю равнодушно. – Второй раз просить не буду.

– Ой, да ладно тебе, – Лера картинно закатывает глаза и, вместо того чтобы уйти, проходит вглубь палаты. Трогает пальцем стойку капельницы, брезгливо оглядывает серое больничное одеяло, застиранную занавеску. – Какая казённая тоска… А ведь могла бы лежать в платной палате. Жена заведующего всё-таки. Пока ещё.

Она оборачивается, и в полумраке её глаза блестят влажно и азартно.

– Кстати, о палатах. Я тут с девочками из гинекологии столкнулась в лифте… – она делает паузу. – У них такие длинные языки, ты бы знала.

Сердце пропускает удар, а внтури меня всё леденеет так, что мне кажется, что кровь перестаёт течь по моим венам.

Нет. Только не это. Это – не для неё. Это только моё, спрятанное под подушкой,докуда не дотянутся её наманикюренные пальцы…

– Как обидно, наверное, – с притворным сочувствием тянет Лера, склонив голову набок. – Теряешь ребёнка, пока спасаешь мужика, а он в это время зовёт не тебя… – уголки её губ торжествующе и жестоко ползут вверх. – Но ничего, ты же у нас сильная. Ты непременно справишься.

Я сжимаю кулаки так, что ногти до боли впиваются в ладони.

Не смей. Не смей плакать при ней. Она не получит ни одной твоей слезинки. Ни. Одной.

Где-то глубоко внутри воет и бьётся о рёбра раненая женщина, у которой вчера забрали всё. Но поверх неё, как стерильный халат поверх окровавленной одежды, я застёгиваю на все пуговицы другую себя.

Ту, которая сорок минут держала аорту и которая умеет работать, когда больно.

Я медленно сажусь на кровати. Поправляю иглу капельницы в сгибе локтя и смотрю на Леру снизу вверх так, что её улыбка почему-то начинает таять.

– Знаешь, что самое смешное, Лер? – говорю я тихо. – Ты пришла воевать. Даже готовилась, наверное. Реплики явно репетировала перед зеркалом… А воевать не с кем, – морщусь. – Забирай его.

Она моргает, явно не до конца осознавая услышанное.

– Ч-что?..

– Забирай, – пожимаю плечами. – Насовсем. Он твой. Со всеми вещами, с его комплексом Бога и семейными традициями его отца. Мне этот человек не нужен и даром.