Измена хирурга. Осколки нашей любви (СИ) - Раф Анна - Страница 5

Волна – отпустило. Волна – отпустило.

Я знаю, что это значит. Угроза... Моё тело, измотанное бессонной ночью, предательством и несколькими тяжёлыми операциями подряд, объявляет мне ультиматум.

Но уйти я не могу.

Если я сейчас положу скальпель – через двадцать минут мой сын станет сиротой при живой матери, которая не спасла его отца.

– Держись, малыш, – шепчу я одними губами под маской. – Мама просит тебя только один раз в жизни, продержись несколько часов. Всего несколько часов, слышишь? А потом мама ляжет и будет лежать столько, сколько будет нужно.

– Надрез! – произношу я и на секунду закрываю глаза.

Война за жизнь объявляется открытой.

Раунд первый.

Брюшная полость встречает меня огромной забрюшинной гематомой – напряжённой, размером с два моих кулака. Она пока держит разрыв, как палец, прижатый к пробоине. Вероятно, благодаря ей пациент не скончался на месте.

– Аккуратно… – выдыхаю я, отводя кишечник. – Тупферы. Отсос ближе.

И в эту секунду пробоину прорывает.

Кровь поднимается в ране чёрно-алой волной гораздо быстрее, чем работает отсос. Монитор взвывает, оповещая о том, что давление обрушивается вниз. Шестьдесят. Сорок…

– Давление падает! – кричит анестезиолог.

– Вижу! – я вслепую, по памяти, погружаю руку в кровь и прижимаю аорту кулаком к позвоночнику. – Зажим! Кровь струёй, плазму, лейте всё, что есть!

Пальцы находят пульсирующий ствол. Сердце пациента бьётся прямо в мою ладонь – торопливо, испуганно, как маленький воробушек, который пытается защититься от хищной птицы.

Восемь лет я засыпала под этот стук.

– Зажим наложен, – мой голос звучит ровно, будто это не у меня внутри всё дрожит. – Время?

– Восемнадцать сорок две.

Часы запущены. Аорта пережата выше почечных артерий, а значит, у меня меньше сорока минут, прежде чем начнут умирать его почки. Потом – кишечник. Потом – всё остальное.

Сорок минут на то, на что положено больше двух часов… часа.

Раунд второй.

Я работаю так быстро, как не работала никогда в жизни.

Выделить шейку аневризмы. Отсечь. Подобрать протез – восемнадцать миллиметров, синтетическая трубка, которая должна стать его новой аортой, которая не будет расслаиваться и угрожать жизни.

Игла мелькает по кругу. Стежок, стежок, стежок…

– Двадцать минут на зажиме, – отсчитывает анестезиолог.

Волна боли скручивает низ живота так, что у меня на секунду темнеет в глазах. Я замираю с иглодержателем в руке, пережидаю, шумно дыша в маску.

Раз. Два. Три. Отпустило.

– Дарина Ильинична? – ассистент вскидывает на меня глаза.

– Работаем, – отрезаю я, и игла снова идёт по кругу.

Держись, малыш. Ради Бога, держись…

– Тридцать минут на зажиме, – звучит из-за дуги. – Диурез снижается.

Только сейчас я понимаю, кому принадлежит этот голос. Василий Брагин – друг Марка из анестезиологии-реаниматологии. Тот самый Васька, который вчера обещал смешать капельницу с витаминами и глюкозой.

На долю секунды поднимаю взгляд поверх операционного поля – и Брагин тут же торопливо отводит глаза, в которых плещется вина. Меня будто окатывает ледяной водой.

Он знал.

Знали медсёстры, которые вчера замерли при виде меня с чемоданом в руках – не от удивления, а от неловкости.

Знало всё отделение, вся больница, весь этот белокафельный мир, в котором я живу по двенадцать часов в сутки.

Все. Кроме жены.

Ком размером с кулак подступает к горлу, мешает дышать, но я усилием воли загоняю его обратно.

Не сейчас. Плакать будешь потом, Царёва. Шей.

– Тридцать шесть минут, – говорит Васька тихо.

– Проксимальный готов, – отвечаю хрипло. – Перехожу на дистальный.

Раунд третий.

Последний стежок я кладу ровно на сороковой минуте.

– Снимаю зажим. Медленно. Готовность по давлению.

Плавно, миллиметр за миллиметром, я открываю кровоток. Новая аорта вздрагивает, наполняется кровью и расправляется под моими пальцами.

Держись, протез. Держись, миленький… Пожалуйста, держись. Я всё сделала хорошо…

Тишина в операционной становится звенящей. Все присутствующие, как один, смотрят на монитор, затаив дыхание.

Девяносто на шестьдесят. Девяносто пять. Сто на семьдесят…

– Давление стабильно, – выдыхает Василий. – Держит.

– Пульс на бедренных проверьте, – требую я, не отрывая глаз от анастомоза. Швы сухие, между стежками – на одной капли проступившей крови.

Ассистент ныряет руками под простыню.

– Есть пульс! С обеих сторон!

Кто-то за спиной шумно выдыхает. Кто-то тихо и нервно смеётся от облегчения.

А я стою над раскрытым животом своего мужа и чувствую только одно: гудящую пустоту.

Ты будешь жить, Марк Игоревич Царёв.

Умереть на моём столе – слишком лёгкий выход. Ты будешь жить, дышать, ходить на своих двоих… И отвечать за всё, что ты сделал с нашей семьёй по полной программе.

– Ушиваемся послойно, – говорю, выдохнув и проглотив очередную волну боли. – Готовьте дренажи.

Из операционной я выхожу в первом часу ночи.

Ноги не держат, поясница одеревенела, пальцы правой руки сводит судорогой – они всё ещё помнят иглодержатель.

Стягиваю маску и шапочку, волосы под которой мокрые насквозь.

Коридор встречает меня мёртвой тишиной и приглушённым ночным светом. У стены, на банкетке возле дверей оперблока, сидит мама.

При виде меня она вскакивает и мне кажется, что за один вечер она постарела на минимум десять лет.

– Жив? – одними губами спрашивает она с надеждой в голосе.

Жив.

Твой золотой зять жив, мама. Я собрала его по кусочкам. Того самого зятя, который год спал с Лерочкой, а вчера объяснял мне, что так живут все состоявшиеся мужчины…

Я ничего ей не отвечаю.

Просто прохожу мимо – мимо её протянутых рук, испуганных глаз и всех вопросов, отвечать на которые у меня нет сил.

Двумя этажами выше, в детской травматологии, лежит мой маленький пират со сломанной рукой. Один. Без мамы. Испуганный маленький мальчик…

Я должна пойти к Тёмке.

Это единственная мысль, которая ещё держится в моей гудящей голове.

Я должна пойти к Тёмке. Шаг. Я должна к пойти Тёмке. Ещё шаг.

На третьем шаге меня вдруг ведёт в сторону, я теряю равновесие и пол вдруг встаёт вертикально.

Стены меняются местами с потолком, ночные лампы вспыхивают и гаснут, и последнее, что я слышу – мамин крик, разрезающий больничную тишину:

– Доченька!

ГЛАВА 5

Мне снится море.

Тихое и безмятежное, по кромке воды бежит маленькая босая девочка в белом платье. Пенные брызги разлетаются из-под её пяток серебряными искрами.

– Эй! – кричу я. – Осторожнее, там глубоко!

Девочка останавливается, оборачивается и улыбается. У неё каштановые волосы – как у меня. И глаза Марка, такие же пронзительные и внимательные.

Она машет рукой, а потом разворачивается и идёт дальше от берега прямо по воде.

– Стой! – я бросаюсь следом, но песок вязнет под ногами, держит, не пускает. – Подожди! Не уходи!

Девочка больше не оборачивается.

Она уходит по воде туда, где море сливается с небом, и становится всё меньше, меньше, меньше… До тех пор, пока не исчезает совсем.

Я просыпаюсь с мокрым от слёз лицом.

Белый потолок. Мерное попискивание где-то слева. В сгибе локтя – игла капельницы, заклеенная пластырем.

Я ещё не открыла глаза толком, а уже знаю, где нахожусь. Врача не обманешь – этот запах я узнаю из тысячи. Так пахнет только в одном отделении нашей больницы.

Гинекология.

И понимание обрушивается на меня раньше, чем успевает войти лечащий врач. Раньше слов и диагнозов.

Ладонь сама ползёт к животу.

Нет… Пожалуйста, нет…

Дверь открывается, и в палату входит Тамара Павловна – заведующая гинекологией. Двадцать лет в профессии, седая прядь над виском, самые добрые и уставшие глаза в этой больнице.

– Очнулась, – мягко констатирует она и присаживается на край кровати. – Как ты, Дарина?