Провалы (СИ) - Птицева Ольга - Страница 26

Они ехали по Третьему транспортному, а «АукцЫон» орал из дребезжащих динамиков, за окном плавилась Москва, и было жарко, и было странно, и было хорошо. Просто хорошо. Соня подумала, что нужно запомнить это чувство. Песня кончилась. Следующая была медленнее — голос тянул что-то тоскливое, слов не разобрать. Виктор убавил громкость. За МКАДом машин стало меньше, дорога выпрямилась, по обеим сторонам потянулись заборы из профнастила, недостроенные таунхаусы, автомойки. Железнодорожный наползал постепенно — сначала вывесками, потом многоэтажками.

Виктор свернул с шоссе на узкую дорогу, обсаженную березами. За ними стоял трехэтажный дом из оранжевого кирпича, аккуратный, с газоном и скамейками. Вывеска у входа: «Резиденция „Светлый Дом“. Центр долговременного ухода». Виктор заглушил мотор. Лицо у него стало затвердевшим.

— Сейчас четыре сорок, — сказал он, не поворачиваясь. — У нас час с небольшим.

Они вышли из машины. Воздух за городом был чуть легче московского, но Соня не смогла толком вздохнуть, от Виктора шло такое плотное, сжатое напряжение, что она машинально отступила на шаг, пропуская его вперед. На ресепшене Виктор назвал фамилию, расписался в журнале, кивнул медсестре, которая его явно знала. Они прошли по коридору — чистому, светлому, с рисунками на стенах и запахом хлорки под лавандовым освежителем. Палата номер четырнадцать.

Виктор открыл дверь. Комната была маленькая — кровать, тумбочка, стул, окно с видом на березы. На кровати сидел старик в клетчатой пижаме. Худой, с крупными руками, лежащими на коленях. Лицо — как у Виктора, только все линии съехали вниз, оплыли. Глаза — те же серые, прозрачные — смотрели на вошедших без узнавания.

— Папа, — позвал Виктор. — Это я.

Старик посмотрел на него. Потом на Соню. Потом на Егора. Потом на Нику. Взгляд скользил по лицам, не задерживаясь.

— А, — сказал он. — Комиссия. Опять комиссия. Скажите им, что стены в четвертом подъезде надо перешивать, я докладную писал еще в марте, никто не реагирует.

Виктор сел на стул рядом с кроватью. Взял отца за руку.

— Пап, это не комиссия. Это мои друзья.

— Друзья? — Старик нахмурился. — Друзей на объект не водят. Вы кто вообще? Покажите пропуска.

Ника стояла в дверном проеме и слушала. Соня чувствовала, как от нее расходится сосредоточенная тишина.

— Можно мне побыть с ним одной? — спросила Ника.

Виктор обернулся. На его лице промелькнуло сомнение.

— Пожалуйста, — добавила Ника. — Десять минут. Мне будет проще, если здесь станет тихо.

Виктор посмотрел на отца. Тот разглядывал Нику с внезапным интересом — наклонил голову набок, прищурился.

— Вы из акустической лаборатории? — спросил он. — У вас лицо подходит. Внимательное такое.

Ника улыбнулась старику.

— Да, — сказала она. — Из акустической.

Виктор нехотя вышел. Соня и Егор следом. Когда дверь закрылась, Виктор привалился к стене. Скрестил руки на груди, уставился в пол. Соня потянулась было его утешить, но сразу поняла, что лучше не лезть. Егор сел на банкетку и достал телефон, Соня опустилась рядом.

Из палаты не доносилось ни звука.

Через несколько минут по коридору к ним заспешила женщина в бирюзовой форме — невысокая, полная, с усталыми глазами. Бейджик на кармане сообщал, что это Тамара Сергеевна, старшая медсестра.

— Виктор Геннадьевич, — начала она, понизив голос, — хорошо, что вы приехали. Мне нужно с вами поговорить.

Виктор выпрямился:

— Что случилось?

— Ваш папа опять разобрал стул.

— Что, опять разобрал?..

— Да, открутил все болты. Там четыре болта на ножках. Мы утром заходим — стул разобран на части, аккуратно сложен у стены, а болты спрятаны. Мы полчаса искали их, пока не нашли в наволочке.

Виктор устало прикрыл глаза.

— Ну что ж, он уже делал так раньше, и я привез вам новый стул.

— Вот этот новый он и разобрал. Виктор Геннадьевич, мы переживаем. Если он проглотит болт — это экстренная хирургия. Нам, возможно, придется перевести его на усиленные седативные. Я обязана вас предупредить.

— Он не ест болты, — сказал Виктор. — Он их прячет.

— Для нас разница невелика. Риск один и тот же.

Виктор кивнул. Тамара Сергеевна профессиональным жестом похлопала его по плечу и ушла. Виктор смотрел ей вслед, потом снова уставился в пол. Соня молчала. Егор молчал. Из палаты по-прежнему не доносилось ни звука. Прошло двадцать минут. Дверь палаты открылась. Ника вышла бледная, с красными пятнами на щеках. Наушники висели на шее, и Соня заметила, что Никины руки мелко дрожат.

— Ну? — спросил Виктор.

Из палаты раздался крик. Требовательный и хриплый, старик явно устал, что его не воспринимают всерьез.

— Анкер! — кричал старик. — Скажите ей! Анкер! Дайте анкер!

Виктор дернулся к палате, заглянул внутрь, Соня рванула за ним. Старик стоял у кровати, вцепившись в спинку, и смотрел на дверь безумными глазами.

— Анкер! — повторил он. — Без анкера не удержится! Я же написал в докладной!

— Пап. — Виктор шагнул к нему, взял за плечи, мягко усадил на кровать. — Все хорошо. Успокойся. Какой анкер?

Старик вцепился в рукав Виктора.

— Крепеж, — зашептал он горячим шепотом. — Без него панель не держится. Я же объяснял. Никто не слушает. Дайте ей анкер, она знает, она из лаборатории, она слышит, что стена не держится.

— Пап…

— Не держится! — Старик повысил голос. — Стена не держится!

Тамара Сергеевна появилась в дверях. Виктор показал ей рукой — подождите, я справлюсь. Он гладил отца по спине, и старик постепенно затих, обмяк, лег на подушку. Когда его глаза закрылись, Виктор вышел из палаты. Лицо у него стало серым. Соня, потерявшаяся в интенсивности переживаний, и своих, и Виктора, только и смогла, что выскользнуть в коридор, прикрыв за собою дверь.

— Зря приехали, — буркнул он. — Отец не в себе. Анкер, докладная, комиссия. Это его обычный бред. По кругу, каждый раз одно и то же.

Ника прислонилась к стене. Руки дрожали, и она засунула их в карманы.

— Ваш отец не бредит, — сказала она. — То есть бредит, конечно. Но не только. У него точно случаются просветления, как в окошко выглядывает…

— Ника, — Виктор поморщился, — пожалуйста. Не надо.

— Первые минут пять он и мне говорил про комиссию и стены. Это было тяжело — от него идет такой шум! Я почти ничего не могла разобрать. Но потом он вдруг успокоился, посмотрел на меня — и я поняла, что он меня наконец разглядел. Это длилось минуты две, не больше.

Ника вытащила руку из кармана. В пальцах был телефон.

— Он продиктовал мне имя и номер. Сказал: найдите Зинаиду. Какую-то Зинаиду Альбертовну из городского архива. Типа она знает про фундаменты. Попросил передать ей, что стены больше не держатся.

Ника показала экран. Имя и одиннадцать цифр номера.

— А потом окошко закрылось, — продолжила Ника. — Папа ваш снова стал звать комиссию, и я вышла. Ну а он закричал про анкер.

Виктор смотрел на номер в Никином телефоне. Потом на дверь палаты. Потом снова на номер.

— Зинаида Альбертовна, — повторил он. — Городской архив. Я не знаю никакой Зинаиды Альбертовны.

— Но он знает, — сказала Ника.

— Откуда? Он даже какой сейчас год не знает.

— И тем не менее он продиктовал мне одиннадцать цифр без запинки. Вы говорили, что тело помнит. Может, не только тело.

Виктор молчал. В палате было тихо, наверное, старик заснул. За окном коридора березы покачивались на ветру, и солнце было еще высоким, но тени уже легли на чистый линолеумный пол.

— Ладно, — сказал Виктор. — Позвоним вашей Зинаиде.

— Не моей, — поправила Ника. — Его.

Они двинулись по коридору к выходу. Егор быстро, пружинисто шагал впереди, Ника — за ним, чуть медленнее, засунув руки в карманы. Виктор шел последним. Соня — рядом.

— Анкер, — сказала она негромко. — Это выдуманное слово?

Виктор ответил не сразу. Они миновали ресепшен, вышли на крыльцо. Воздух был теплый, пах скошенной травой.