Провалы (СИ) - Птицева Ольга - Страница 25

Соня сглотнула, сжала пальцы в замок.

— Я не сошла с ума, — проговорила она тихо. — Посмотрите на меня. Я знаю, какой сегодня день, я знаю, где я нахожусь, я знаю, как меня зовут. Я хожу в кафе, плачу за квартиру, покупаю продукты. Я не кричу про трещины в три часа ночи.

— Пока не кричите, — отрезал Виктор.

— Пока не кричу, — согласилась Соня. И тут же, не успев подумать: — Но вдруг ваш отец не просто так кричал?

Виктор поднял глаза:

— В смысле?

— Вдруг он не сошел с ума. Вдруг он действительно что-то чувствовал. Как мы. Вы сами сказали — он проектировал эти дома. Он знал их изнутри. Может, он…

— Нет, — перебил Виктор. — Мой отец болен. У него диагноз, подтвержденный тремя специалистами.

— Я не спорю с диагнозом.

Виктор откинулся на спинку стула.

— Мой отец никогда не казался нормальным до конца, — сказал он медленно, будто впервые произносил это вслух. — Я давно привык, это же профдеформация, бывает. Он мог простоять полчаса у стены, слушая, как работает вентиляция. Клал ладонь на бетон и говорил: «Слышишь? Дом дышит». Я думал, это метафора. Эдакая красивая инженерная поэзия. — Виктор посмотрел на свои руки. — Это у него я научился чувствовать здания. Наблюдать за ними. Простукивать. Но одно дело профессиональная чуткость, и другое — то, что с ним стало. Сейчас он не чувствует дома. Сейчас он и себя не может почувствовать.

От Егора потянуло чем-то зудящим, мелким — он ерзал на табуретке, щелкал фиджетом под столом, и Соня чувствовала этот зуд у себя в запястьях: тупой и настойчивый, как когда хочется встать и уйти, но нельзя. Ему было скучно от взрослых разговоров и осторожных формулировок. Он разблокировал телефон и начал листать фотографии. Соня узнала серию: руины, пустыри, стройплощадки. И на некоторых — смазанные, полупрозрачные фигуры.

— О, — сказал Егор. — Смотрите что!

Он остановился на одном снимке, увеличил двумя пальцами, поднес экран к лицу. Потом повернул к остальным.

— С нашего пустыря на Сыромятнической. Я чуток поснимал руины.

Соня посмотрела на экран. Бетонный забор, строительная сетка. И в правом нижнем углу, на обломке плиты — кот. Размытый, но различимый: светлая кудрявая шерсть, большие уши, хвост обернут вокруг лап. Кот смотрел в камеру.

— Дай-ка сюда, — попросил Виктор.

Егор протянул телефон. Виктор взял его обеими руками, присмотрелся. Лицо у него не изменилось, но Соня уловила острый и короткий треск.

— Это Моцарт, — сказал Виктор.

— Чего? — переспросил Егор.

— Кот Нины Андреевны. Его зовут Моцарт. Курчавый, уши как у летучей мыши. Девон-рекс. Она его из питомника брала, за бешеные деньги, кормила какой-то специальной едой…

Виктор замолчал. Он все смотрел на фотографию и не мог отвести глаз.

— Почему он прозрачный?

— Они все такие, — вздохнул Егор. — Все, кого я снимаю.

— Я слышала мяуканье, — подала голос Ника.

Виктор повернулся к ней. Она по-прежнему сидела на подоконнике, ноги скрещены, наушники на шее.

— У дома. Когда мы туда приходили с Соней. Я тогда подумала, что показалось, но сейчас почти уверена, что там было тихое мяуканье, как из-под земли.

Виктор рывком поднялся на ноги:

— Мне нужно вернуться туда. Если кот жив, если он где-то в подвале, его завалило, наверное…

— Кот не в подвале, — сказала Соня.

— Вы не можете этого знать.

— Виктор, посмотрите на снимок. Кот прозрачный. Как все пропавшие люди с фотографий Егора. Они не прячутся в подвалах, правда? Они…

— Что? — Виктор повернулся к ней. — Что с ними? Договаривайте.

— Я не знаю. Но они не здесь. Они где-то, откуда их слышит Ника и где их видит камера Егора, но их нет физически. Кот пропал так же, как и Ольга. Так же, как папа Егора. Так же, как все шестеро из списка поисковиков.

Виктор застыл посреди кухни, рубашка у него помялась, а в руках он сжимал телефон Егора. Соня видела, как побелели его пальцы. Тяжесть, которую он нес аккуратно весь день, вспухла, раздалась вширь, и на секунду в кухне от нее стало тесно.

— Это бред, — сказал он. — Коты не исчезают в параллельных измерениях.

— Я выразился фигурально.

— А может, и нет.

Они заговорили одновременно — Виктор и Егор, Егор и Соня, — голоса наложились друг на друга, и Соня уже не разбирала, кто что говорит, потому что Виктор злился, а когда он злился, тяжесть в нем начинала гудеть, низко и давяще, и у Сони снова сжалось в груди.

— Заткнитесь, — попросила Ника.

Не громко, но все замолчали. Ника сняла ноги с подоконника, встала. Посмотрела на Виктора.

— Ваш отец видел трещины, которых не было. Он слышал, как дышит дом.

— И что?

— Он заболел после того, как дом рухнул? Или до?

Виктор открыл рот. Закрыл.

— До, — сказал он наконец. — За полгода до обрушения. Его увезли в больницу в январе. Дом рухнул в июле.

— За полгода, — повторила Ника. — Он начал видеть трещины, которых не было. А через полгода трещины появились.

— Это совпадение.

— Может быть, — согласилась Ника. — А может, он не сошел с ума. Может, он исчез. Только не как остальные, не физически. А вот так, — она постучала пальцем по виску. — Ментально. Тело удержалось в нашей реальности, а сознание — провалилось. Туда же, куда кот. Куда Ольга эта чертова. Куда все они.

Виктор молчал. Ника не отводила взгляда.

— Ваш отец проектировал эти дома. Он чувствовал их всю жизнь. Если кто-то и мог провалиться первым, разве не он?

Трамвай за окном звякнул и уехал.

— Нужно его навестить, — решила Ника. — Вашего отца. Я умею слышать то, что другие не слышат. Если он хочет что-то сказать, я разберу.

— Он не объект для исследования, — поморщился Виктор.

— Зато он ваш папа, — сказала Ника. — Если есть хоть один шанс, что он не просто болен, вы правда не хотите это проверить?

Виктор открыл фотографию на телефоне Егора. Курчавый кот Моцарт с огромными ушами сидел на бетонной плите и смотрел в объектив — размытый и прозрачный. Виктор аккуратно положил телефон на стол.

— Пансионат в Железнодорожном, — сказал он. — Приемные часы до шести. Если выехать сейчас — успеем.

Они втиснулись в «Шкоду» вчетвером. Егор и Ника — на заднее сиденье, сдвинув папки, каску и пустые бутылки. Егор сразу занял место за водителем, Ника прижалась к противоположной двери — между ними осталась нейтральная полоса из чертежей и желтого пластика. Виктор завел мотор, выехал со двора. Соня пристегнулась, опустила козырек от солнца. В зеркале заднего вида мелькнул дом — серая панелька, четвертый этаж, балкон с засохшей геранью. Соня отвернулась.

На Бакунинской Виктор потянулся к магнитоле. Соня внутренне приготовилась, что сейчас зазвучит классический инструментал, может, Шостакович, может, что-нибудь из тех мрачных немцев, которых слушают мужчины с чертежами и мозолями на пальцах. Из динамиков полилось что-то совсем другое: хриплый голос, расстроенная гитара, барабаны вразнобой, и поверх всего — тягучий, пьяный, невозможно красивый вой.

— Это что? — спросил Егор с заднего сиденья.

— «АукцЫон», — сказал Виктор.

— Господь, дай мне сил… — горестно протянула Ника.

Виктор не удосужился отреагировать. Он вел машину и слушал, и Соня заметила, что пальцы на руле чуть расслабились. Песня ползла, раскачивалась, голос заходил на второй круг припева:

— Я сам себе и небо, и луна, голая довольная луна, долгая дорога, да и то не моя…[2]

Соня не заметила, как начала подпевать. Тихо, почти про себя. Виктор покосился на нее, и на его лице появилось что-то новое — намек на удивление. Соня не стала останавливаться.

— За мною зажигали города, глупые чужие города, там меня любили, только это не я.

С заднего сиденья раздался голос Егора. Неуверенный, мимо нот, но громкий. Слов он не знал, просто повторял за Соней с опозданием в полтакта. Виктор хмыкнул. Ника молчала, но Соня видела в зеркале, как она беззвучно шевелит губами.