Провалы (СИ) - Птицева Ольга - Страница 2

От его сетований Соня только еще сильнее потела и просилась домой. В итоге Максим сжалился и забрал ее, оформив решительный отказ от госпитализации. Измученная бесконечным электрическим напряжением, Соня даже вещи толком не смогла собрать: все падало из рук, в глазах темнело, когда Максим вел ее через приемный покой. Но стоило оказаться на улице, как в голове прояснилось. Снаружи был чуть дождливый полдень, пахло цветущей липой и мокрым асфальтом. Пока Максим разбирался с выездом из больничного паркинга, Соня опустилась на лавочку и облегченно выдохнула. Рядом с ней сидела девушка лет пятнадцати в удивительного цвета платье — то ли ультрамарин, то ли кобальтовая синь — и кормила налетевших голубей крупой.

— Это овсянка? — спросила Соня, чтобы стать поближе и к удивительному платью девушки, и к нежности, с которой та подкидывала птицам корм.

— Просо. Не разбухает и не царапается. У голубей вообще удивительно чувствительное пищеварение. Хотите их покормить?

И протянула Соне раскрытый пакет. Так они и сидели, окруженные воркующими голубями, когда за Соней вернулся Максим. Кажется, голуби его не сильно впечатлили, но он вежливо разулыбался, подхватил Соню за локоть и повел к машине.

— Надо тоже купить просо и ходить в парк кормить птиц, — задумчиво проговорила Соня, наблюдая, как больница скрывается из виду, стоило им выехать с парковки.

— Будешь как из «Один дома», — хмыкнул Максим. — Помнишь, там была тетка сумасшедшая?

От такого сравнения у Сони екнуло в животе и тут же испортилось настроение.

— Она там самая классная была, добрая и понимающая, если ты забыл.

Максим хмыкнул еще разок и перевел разговор на ресторан, в котором можно будет заказать ужин: как раз привезут, пока ты отдохнешь, а я на созвон подключусь — идеальный тайминг, да, Сонь? Соня, ты меня слушаешь вообще? Соня смотрела в окно и глотала слезы, причину которых никак не получалось понять. И наэлектризованный клубок, кажется, уезжал из больницы вместе с ней.

Она вообще стала часто плакать без особого повода. То утренний свет из окна покажется слишком прозрачным и холодным, то вода натечет с бортика ванны и коврик промокнет, то макароны разварятся, то в книжке героиня не успеет на поезд в радостную и яркую жизнь. Соня научилась неуместные свои слезы вытирать до того, как их заметит Максим. Но он, конечно, все равно чувствовал, как она с каждым днем все глубже погружается в соленую воду.

— Сонь, у тебя болит что-то? — не выдержал он, когда она в очередной раз спряталась в ванной, чтобы себя не выдать. — Тошнит, да?

Если бы Соня и хотела, все равно не смогла бы ответить. Через тонкие стены их новенькой многоэтажки до Сони постоянно доносились — нет, не голоса и шаги, а бурлящие потоки чувствований, в которых никак не получалось разобраться. Вот кто-то жгучий от злости пышет ею, как кипящий чайник. Или это не злость, а страсть? Может, он не драться собирается, а поцеловать любимого человека, да так крепко, чтобы одежда сгорела на них обоих? А тоненькая и печальная тоска, доносящаяся откуда-то сбоку, — она про горевание или про отпускание? И есть ли в этом особая разница? А страх, леденящий пол под ногами у Сони, — он ее собственный или наружный? И не сошла ли с ума эта самая Соня?

— Сонь, ты меня пугаешь пиздец, открывай! — не унимался Максим.

Пришлось открыть дверь и застыть на пороге, прижимая к мокрому лицу полотенце.

— Ты беременная, да? — выпалил Максим и весь стал страх, помноженный на предвкушение.

Соня покачала головой — нет, не беременная, может, лучше бы и да, но нет, прости, милый, ты бы очень хотел, но нет, у тебя не беременная жена, а сумасшедшая, как тетка с голубями из фильма.

— Слушай, ну это кошмар какой-то… — пробормотал Максим, притягивая Соню к себе. — Запишись-ка ты к своей Евсеевой, а? Вдруг у нее на сегодня окошко есть? Я бы встречки раскидал и тебя отвез.

Он так крепко ее обнимал, что через повязку на ребрах Соня чувствовала, как бьется у него сердце. Слезы снова защекотали в носу, Соня закинула голову, чтобы они не полились прямо на футболку Максима.

— Запишешься? — переспросил он жалобно.

— Запишусь.

К Евсеевой Соня добралась своим ходом, хотя Максим и правда освободил время от рабочих встреч. Хотелось пройтись одной — на улице было пасмурно и как-то ровно, без резких запахов и звуков, и это казалось редкой удачей. Кабинет Евсеева снимала на втором этаже старого доходного дома с высокими потолками и широкой лестницей. Соня шла, а ее шаги отдавались эхом по всей парадной. Сама Евсеева была безупречна, как и всегда. Мягкий серый костюм, аккуратные золотые серьги, очки в тонкой оправе. Она сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на Соню спокойно и без удивления, будто между их встречами и не было длительного перерыва.

— Ну, рассказывайте. — Евсеева легонько улыбнулась. — Как вы?

Соня опустилась в желтое кресло и сразу расслабилась. От Евсеевой не расходились интенсивные волны — ни тревоги, ни раздражения, ни усталости. Может, легкое любопытство. И океан доброжелательности.

— Я — плохо, — сказала Соня и сама удивилась, как легко это слово выскользнуло из нее. — Вернулась тревога. Сильнее, чем обычно. И я все время плачу.

— В последнее время случались дополнительные триггеры? — уточнила Евсеева, не меняя интонации.

Соня кивнула. Рассказывать про саму аварию не хотелось, но Евсеева и не настаивала. Хватило лаконичных аббревиатур — ДТП, ЧМТ, но легкая, три дня — и выписали.

— Плаксивость, — продолжила Соня. — И ощущение, что я все время… на взводе. Как будто не могу расслабиться. Хотя все нормально. Ну, фактически же нормально, да?

Она не сказала: я чувствую чужое. Не сказала: иногда мне кажется, что я захлебываюсь в том, что не мое. Эти слова застряли где-то в трахее — ни откашляться, ни вдохнуть. Евсеева сделала пометку в блокноте.

— Это укладывается в картину вашего тревожного расстройства, — сказала она спокойно. — Авария могла стать катализатором ухудшения состояния. Плюс сотрясение, гормональный фон, накопленная усталость. Все это вполне объяснимо.

Соня снова кивнула.

— Вы сейчас принимаете прежнюю дозировку? — спросила Евсеева.

— Да. Но кажется, она уже не помогает.

— Тогда давайте усилим поддержку. Я бы рекомендовала увеличить дозу и добавить еще один препарат. Он хорошо работает с фоном, снижает чувствительность, сглаживает пики. Вы начнете высыпаться, появятся силы. А через пару месяцев попробуем вернуться к старой схеме.

Снижает чувствительность, — эхом отозвалось в Соне. Она представила, как мир становится чуть более глухим, как звук убавляется решительной евсеевской рукой и только на солнце поблескивает ее аккуратный маникюр. И воцарится тишина. И снова можно будет спать целую ночь, не вскакивая от дурных снов. И Максим перестанет поглядывать на нее с плохо скрываемым напряжением. Да что там — со страхом, который он прячет за натянутыми улыбками и дурацкими шуточками.

— Это не навсегда, — добавила Евсеева. — Мы посмотрим, как вы будете себя чувствовать. Наша задача — чтобы вам стало легче.

Соня посмотрела на свои руки. На маникюр она давно уже не ходила, зато заусенцы драла безжалостно. Но в кабинете Евсеевой у нее хотя бы перестали дрожать пальцы. Здесь Соня чувствовала себя почти нормально. И решила не уточнять, что порой чувствует себя приемником, настроенным на слишком широкий диапазон.

— Хорошо, — решилась Соня. — Давайте попробуем.

Евсеева кивнула, выписала рецепт, аккуратно оторвала листок и протянула Соне.

— Если станет хуже или появятся странные ощущения — сразу пишите, — сказала она. — И договоримся видеться чаще, хотя бы первое время.

Соня взяла рецепт и аккуратно спрятала его в сумку.

— Спасибо, — прошептала она, пряча глаза.

От разговора с Евсеевой остался горьковатый привкус на языке, будто Соня соврала. Нет, не соврала, но умолчала о чем-то радикально важном — и этим обманула. Но Евсеева уже поднялась, чтобы ее проводить.