Провалы (СИ) - Птицева Ольга - Страница 19

Они встали из-за стола. Соня мазнула телефоном по терминалу — благо стикер работал отдельно от телефона. Рассеянно подумала, что финансовой подушки хватит недели на три максимум, а дальше она, вероятно, пойдет устраиваться во «Второй шанс», если Ника не скинет ее с лестницы, конечно.

Пока Соня возилась с оплатой кофе, Егор выпустил Нику из кофейни, и та сразу натянула наушники на голову. Так они и пошли — Ника впереди, Егор с Соней за ней. Солнце било в глаза. Воздух был густой, липкий, пропитанный душным августовским жаром. Соня чувствовала, как с каждым шагом внутри нарастает тревога.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Сейчас они зайдут в квартиру Ольги. Что будет делать Ника? Ощупает стену спальни, прислонится к ней правым ухом? Или левым? Раздастся ли тревожная музыка? Или полный ненависти голос Ольги прорычит: «Соня, чтоб ты сдохла,

дура дурацкая

!» — стоит им только переступить порог?

Подъезд встретил их приятной прохладцей. Соня полезла в сумку за ключами. Руки дрожали. Ника замерла у стены, сжимая в напряженных пальцах наушники. Егор тоже заметно побледнел.

— Готовы? — спросила Соня, вставляя ключ в замок.

Ника медленно сняла наушники. Кивнула:

— Готова.

Соня повернула ключ. Дверь открылась. Стоило переступить порог, как на плечи навалилась многослойная тяжесть — не тревога, не страх, а что-то застарелое, как краска на стенах в подъезде: ковырнешь — отойдет пластом, а под ним еще пять таких же. Подавленность. Густое, спекшееся отвращение к чему-то, что Соня не могла распознать. Но укусы раздражения зудели и зудели в ней без перерыва.

Квартира после маминой уборки выглядела странно. Вечером Соня и не разглядела, что полки вытерты, подушки взбиты, фикусы политы — но все это аккуратное и чистое было словно обернуто в невидимую пленку, от которой у Сони немели кончики пальцев. Ника замерла в прихожей, прикрыв глаза. Наушники она так и держала в опущенной руке, как сапер держит миноискатель, чуть на расстоянии от тела, осторожно, но крепко. Егор скользнул мимо нее в комнату, достал телефон и начал медленно вести камерой по стенам. Соня застыла посреди кухни и пыталась дышать.

Мама расставила все кружки по размеру. Повернула баночки со специями этикетками наружу. Собрала разбросанные по столу бумажки в стопку и придавила сверху солонкой. Все это было сделано с механической тщательностью, так мама заполняла пустоту. Бардака в квартире Ольги больше не осталось. Как и самой Ольги.

Соня прошла через кухню, дернула ручку балконной двери. Та поддалась с трудом — разбухшее от влаги дерево скрипнуло. На балконе было тесно: старый складной стул, банка из-под печенья с мелким хламом, растянутая веревка с одинокой деревянной прищепкой. Воздух снаружи был горячий, пыльный, но после квартиры казался почти свежим. Соня облокотилась на перила — те были шершавые, в мелких хлопьях облупившейся краски. Внизу раскинулся двор: лавочки, тополя, чей-то велосипед, пристегнутый к ограде.

На подоконнике, за жестяной банкой, лежала пачка сигарет. Тонкая, мятая, бледно-зеленая. Соня взяла ее — почти пустая. Внутри были три сигареты: белые фильтры торчали из смятого ряда. Соня поднесла пачку к носу. Ментол ударил в ноздри — прохладный, сладковатый, — и тут же стало тесно в горле, будто Соня сама затянулась. Она сжала пачку в ладони. Вспомнила, как Ольга стояла на этом самом балконе, перегнувшись через перила, выпускала дым через нос и щурилась на закатное солнце.

Сонька, ты бы хоть раз попробовала. Может, перестанешь быть скучной такой. Лучше быть скучной, чем с раком в легких, что думаешь? Думаю, что все это ску-у-чно-о-о.

— Соня? — Голос Егора приглушила балконная дверь. — Ты тут?

Он выглянул из кухни, мельком оглядел Соню — та стояла, привалившись к перилам, крутила в пальцах пачку сигарет, — и поднял телефон.

— Не снимай меня, — попросила Соня.

Но Егор уже сделал кадр и уставился на экран. Нахмурился. Приблизил изображение, отдалил, приблизил снова. Потом медленно протянул Соне.

На фотографии Соня стояла у перил, чуть наклонив голову. Но контуры ее фигуры были размытыми — не так, как бывает от дрожания руки или плохого фокуса. Размыто было иначе: будто Соню потянули в сторону, но часть ее не успела и осталась стоять, растерянно глядя в объектив. И в пальцах, которыми она сжимала пачку, тлела сигарета. Тонкая ниточка дыма, отчетливая на фоне пыльного неба, поднималась вверх, к карнизу.

Соня посмотрела на свои руки. Пачка. Закрытая, мятая пачка. Никакой сигареты. Никакого дыма.

— Егор, — сказала она. — Я не курю. Но

она

курила.

Егор не стал уточнять — кто. Только кивнул и вернулся в кухню, тут же снова выглянул.

— Там Ника, — сказал он громким шепотом. — Кажется, что-то слышит. Она села и не двигается.

Соня сунула пачку сигарет в карман. Ментол словно просочился сквозь ткань и холодком лег на бедро. Соня протиснулась мимо Егора обратно в квартиру. После балконного солнца глаза не сразу привыкли к тусклому свету кухни. Ника сидела на табуретке у окна — той самой, колченогой, с облезлым лаком, на которую Соня в детстве забиралась, чтобы дотянуться до верхней полки шкафа, мама прятала там конфеты. Ника сидела очень прямо, сунув ладони между коленями, и смотрела в одну точку на стене. Губы ее были плотно сжаты, на виске билась тонкая жилка. Тревога, исходившая от нее, стала плотнее — не рассеянная, как раньше, а сфокусированная, стянутая в тугой узел.

— Ника? — позвала Соня.

Та не шевельнулась. Только моргнула — медленно, как человек, который пытается не расплескать кипяток в маленькой чашечке.

— Ника, — повторила Соня и присела перед ней на корточки. — Что ты слышишь?

Жилка на виске дернулась. Потом Ника разлепила губы — медленно, с усилием — и заговорила шепотом:

— Меньше всего на свете мне хочется снова слышать твою сестру. Я серьезно. Когда я сюда зашла, я думала: ладно, послушаю, что там. Пять минут. Десять. Может, тихо будет. Иногда бывает тихо.

Она замолчала. Егор остановился в дверном проеме, прислонился плечом к косяку. Соня ждала, стараясь дышать неглубоко: от Никиного напряжения у нее самой начинало ломить в затылке.

— Но она тут, — выдавила Ника. — Она шепчет. Прямо сейчас. Одно и то же. Без остановки. Как заевшая пластинка. Один и тот же адрес, снова и снова, снова и снова, господи… — Голос дрогнул, Ника зажмурилась. — Если я пробуду тут еще хоть немного, я сойду с ума от этого шепота. Он прямо вот здесь. — Она ткнула пальцем себе в левый висок. — Вот тут сидит и долбит, долбит, долбит.

— Какой адрес? — спросила Соня.

— Нижняя Сыромятническая, один. — Ника открыла глаза. Зрачки у нее были огромные. — Нижняя Сыромятническая, один. Нижняя Сыромятническая, один. Нижняя Сыромятническая, один. Вот так она это говорит. Именно так. С одной и той же интонацией, как заведенная, блядь. — Ника дернула головой, будто стряхивая с уха насекомое. — Все. Я ухожу. Хватит с меня.

Она поднялась с табуретки, и та жалобно скрипнула ножкой. Ника натянула наушники и прошла мимо Сони к двери. Остановилась в прихожей, обернулась. Лицо у нее было серым.

— Имей в виду, — сказала она. — Голос злой. Именно что злой. Она этот адрес не запомнить просит. Она им угрожает.

Входная дверь хлопнула. Соня осталась сидеть, упершись ладонями в холодный линолеум. Егор присел рядом на корточки, покачался на пятках.

— Нижняя Сыромятническая, один, — повторил он. — Это же рядом. «Курская» почти. «Артплей» еще недалеко, да?

Соня поднялась, прошла в комнату, вытащила из чемодана зарядку, воткнула в розетку дохлый телефон. Пока тот нехотя оживал, взяла телефон Егора, открыла карты, вбила адрес. Синяя булавка воткнулась в переплетение улиц у набережной Яузы. Соня развела пальцами экран: кирпичные корпуса бывшего завода, проходная, пустырь с граффити на бетонном заборе, желтый кирпичный дом с узкими балконами. Маршрут пунктиром потянулся от дома Ольги до синей точки. Восемь остановок на трамвае. Семнадцать минут.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

— Это прям вообще рядом, — повторил Егор, заглядывая ей через плечо. — Туда можно пешком дойти.