Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон - Страница 68

— Нет, — говорит Джим.

— Но все остальные пьют, — говорит Джус.

— Вырастешь — успеешь выпить больше, чем тебе когда-либо захочется. Уж тут поверь дяде.

Гэри только наблюдает: попытки Джус повзрослеть всегда немного его ошеломляют. А может, он разглядывает Джима, который сейчас совершенно явно наклоняется к Фиби и что-то шепчет ей на ухо.

— Что за хрень вообще эти освежители вкуса? — шепчет Джим.

— Ну, это такая лимонная штука на ложке, — говорит Фиби.

— А, ну да, тогда всё совершенно ясно.

Фиби смеётся, и здесь, совсем рядом с Джимом, ей кажется безопасным ответить на взгляд Гэри. Но Гэри уже отвернулся, и Фиби удивляется: надо же, люди научились и этому — вовремя отводить глаза.

— А если я умру? Не все успевают, — говорит Джус.

— Ты не умрёшь, — говорит Гэри.

— Ты не знаешь, — говорит Джус.

— Знаю, — говорит Гэри.

— Ты Бог?

— Он взрослый человек, — говорит Джим. — По статистике, большинство детей в Америке доживают до возраста, когда им разрешено пить.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я взрослый человек! Я всякое знаю, — говорит Джим.

Время от времени Марла с мужем общаются друг с другом, предлагая Оливеру сделать что-нибудь совершенно неуместное — например, при всех проспрягать латинское существительное, — отчего всем за столом становится ужасно неловко, хотя все прекрасно это скрывают.

— Второе блюдо, — говорит официант, и мать Гэри встаёт.

— Давайте возьмёмся за руки и помолимся перед едой, — говорит она.

Лайла смотрит на Фиби, а Гэри с Марлой переглядываются, словно не понимают, что заставляет мать молиться перед каждым блюдом: ранняя стадия деменции или поздняя стадия католицизма. Но никто её не останавливает.

— Благослови нас, Господи, и сии дары Твои, которые мы по щедрости Твоей сейчас примем, — произносит мать Гэри.

Джим проводит пальцем по краю ладони Фиби.

— Через Христа, Господа нашего. Аминь.

После молитвы Джим не выпускает её руку. Гэри и Лайла смотрят на две сцепленные руки, а Фиби пытается шутить о том, в какой момент и сколько раз следует молиться за ужином из пяти блюд.

— Хороший вопрос, — говорит Джим. — Какое из них настоящая еда? Какое именно и есть ужин, за который мы должны быть благодарны больше всего, профессор Стоун?

— Простите, философскими изысканиями я не занимаюсь, — говорит Фиби. — Если хотите обсудить категориальную природу трапезы, вам понадобится мой бывший муж. Философ у нас он.

Они смеются и отпускают руки.

— Тут и без Сократа ясно, что это не еда, — говорит отец Гэри. — Просто суп с выкрутасами. И почему холодный?

— Это гаспачо, — говорит Лайла.

— Гаспачо? — переспрашивает Бутси. — А кто тут испанец?

Гэри передаёт официанту пластиковый контейнер Бутси.

— Можете перелить в красивый хрустальный бокал?

Потом они едят в относительной тишине, которая слишком затягивается. Звон ложек о тарелки становится невыносимым: приходится признать, что семьям нечего сказать друг другу. Только Фиби и Джиму есть о чём поговорить.

— Не верится, что я до сих пор не спросил, — говорит Джим. — Напомните, откуда вы?

— Из Миссури, — говорит Фиби. Она остро чувствует, что все слушают. — А вы?

— Потакет, Род-Айленд, — говорит Джим. — Последний город в Америке, где делали собственные носки.

— То есть? — спрашивает Фиби.

— Фабрика закрылась, и теперь Америка вообще не производит носков, — говорит Джим.

— Нигде в Америке? — спрашивает Фиби. В это одновременно трудно поверить и совсем неудивительно.

— По-моему, это неправда, — говорит Лайла. — Джим почему-то очень любит это повторять.

— Потому что уму непостижимо, — говорит Джим. — Что можно сказать о сверхдержаве, которая не делает себе носков?

— Что-нибудь про обморожение, — говорит Фиби.

— Смерть традиционно начинается с ног, — заканчивает Гэри.

— Мрачновато, Гэри, — говорит Лайла.

Официант ставит следующее блюдо.

— Филе-миньон.

Все ждут, захочет ли мать Гэри помолиться снова, но она уже режет мясо. Блюдо с крохотными стейками кажется ошибкой рядом с льняными костюмами, с белой кружевной отделкой их жизней. У бортиков блюда скапливается немного крови, и Джим спрашивает: «Речи ведь после четвёртого блюда, да?» Но Лайла просит его помолчать.

— Давайте сначала хотя бы доживём до конца ужина, — говорит она.

Фиби замечает, что на блузке Патриши не хватает пуговицы. Что у матери Гэри жёлтые зубы. Что у Оливера, когда он говорит, слишком видны белки глаз. Что от Джус слегка пахнет мокрой травой и спиртным. Что у Лайлы в зубах застряла еда.

— Лайла, — говорит Фиби, пытаясь привлечь её внимание.

Но Лайла следит за временем.

— Четвёртое блюдо уже несут? — спрашивает она официанта.

— Да, — отвечает он.

Лайла беспокоится, что они не успеют на фейерверк, назначенный на девять, и официант обещает передать на кухню, чтобы поторопились. И передаёт. Рыбное филе приносят почти сразу, и мать Гэри снова встаёт.

— Иисусе Христе, — говорит Патриша. — Один раз — нормально, так и положено. Три раза я не могу. Хватит Бога! Бог заплатил за этот ужин? Бог купил все эти крохотные стейки? Нет. Я.

— Вообще-то папа, — говорит Лайла.

— Именно! Вот Генри и надо благодарить, — говорит Патриша, вставая.

— Этой семье никогда не надоест говорить о Мусорном короле? — спрашивает Бутси и отпивает «Гимлет».

— Спасибо Мусорному королю Род-Айленда, — обращается Патриша ко всем. — И, конечно, американскому народу: столько мусора производят и никогда толком не сортируют. Благодаря им мы все сегодня здесь.

— Мам, — шипит Лайла. — Сегодня не твой праздник.

— Я знаю, Лайла, — говорит Патриша. — У меня вообще ничего своего нет. Я в курсе!

Мать Гэри всё ещё растерянно стоит, и Гэри встаёт рядом с ней.

— Давайте все возьмёмся за руки, — говорит он. Лайла закатывает глаза. Но все берутся за руки и в последний раз молятся перед едой.

— Теперь мы опоздаем на фейерверк, — объявляет после этого Лайла.

— А разве на фейерверк можно опоздать? — спрашивает Джим. — Отсюда всё небо видно.

— Да, Джим, на фейерверк можно опоздать, — говорит Лайла. — Потому что на пляже всё приготовлено: костёр, пледы и человек, который уже, наверное, делает всем сморы.

— А разве весь смысл сморов не в том, чтобы делать их самим? — спрашивает Марла.

Кажется, Лайла вот-вот взорвётся, но она поворачивается к Фиби и Джиму.

— Вообще-то, по-моему, ваши речи придётся отменить, — говорит она.

— Отменить речи? — переспрашивает Гэри.

— Господи, Лайла, — говорит Джим.

— Что? — спрашивает Лайла.

— Джим очень старался, — говорит Гэри, явно расстроенный её решением.

Фиби тоже расстроена. Речи у неё не было, но она всё равно ждала, как встанет, выступит перед людьми, скажет что-то хорошее о том, что Лайла значила для неё на этой неделе, и по-настоящему займёт своё место её подруги. Может, поэтому у Лайлы и нет настоящих друзей, думает Фиби. Она не умеет их удерживать. Всё время разменивает их на что-нибудь другое.

— Ну, простите, — говорит Лайла. — Мы платим за этот фейерверк тысячу долларов в минуту. И уже опаздываем. Если хотите, завтра пришлите мне речи по почте.

На миг Джим выглядит совершенно потерянным, вот-вот заплачет, словно наступила та самая минута, которой он боялся. Его и правда вырежут из семейной программы. Но потом он улыбается себе под нос, будто только что понял что-то очень важное. Складывает салфетку, кладёт на стол и выходит произносить речь.

— Джим! — шипит Лайла. Но он не останавливается. Не достаёт листок. Просто начинает говорить.

— Ну что, Гэри, — говорит Джим, — мы многое пережили вместе.

Он начинает перечислять, что они делали за эти годы: катались на лошадях в Вайоминге, строили Джус песочницу на заднем дворе.

— Но самое большое, что нам довелось пережить вместе, — говорит он, — это видеть, как моя сестра… — и тут Джим замолкает.