Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон - Страница 56

— А если я не хочу выходить за Гэри?

Фиби пока не решается заговорить: она растеряна. Накануне собственной свадьбы она не сомневалась. Хотела выйти за Мэтта — всей душой, безоговорочно. Потому и растеряна. Она не знает, что полагается чувствовать. Не знает, что гарантирует счастливый брак. Не знает, значит ли Лайлина неуверенность в Гэри, что они обречены, или в этой неуверенности есть место для роста, для уверенности, которая придёт с годами.

Но вот это ясно:

— Я не хочу выходить за Гэри, — снова говорит Лайла.

Фиби убирает подушку с её лица, и Лайле вдруг становится так смешно, что она начинает истерически хохотать. По этому смеху Фиби видит, какой Лайла, наверное, была маленькой, когда её ещё звали Делайлой и она спала у мамы в кровати.

— Господи, — говорит Лайла. Встаёт на кровать. Кричит: — Фиби! Я не хочу выходить за Гэри!

— Хорошо, — говорит Фиби и тянет её обратно вниз. — Только, может, не надо кричать.

— Но мне нужно ему сказать. Нужно, чтобы все знали.

— Утром.

То ли при мысли об утре, то ли заметив в зеркале свою фату, она перестаёт улыбаться.

— Уф. Это ужасно, — говорит Лайла. — Он так расстроится. Все расстроятся. Что мне делать?

— Сейчас ничего. Завтра проснёмся и вместе всем скажем.

— Ты будешь со мной?

— Конечно, — говорит Фиби. — А сейчас просто поспи.

— Я очень рада, что ты здесь.

— Я тоже.

— И не волнуйся, — говорит Лайла. — Я не храплю.

Лайла храпит.

Храпит так громко, что Фиби не может спать в этой комнате. Слишком напоминает ночи рядом с мужем, когда его громкое гудение заполняло всё вокруг. Фиби раздевается в тёмном углу и кутается в пушистый халат.

Роется в сумочке Лайлы, пока не находит второй ключ, и идёт в номер невесты, в котором нет ничего особенно невестиного. Он называется «Полковник». Ярко-красные цветастые шторы, красные цветы на всём. Чопорный белый ковёр. Вид на берег, несколько испорченный огромным флагштоком, рассекающим его пополам. И портрет мёртвого мужчины на стене — надо полагать, полковника.

Фиби удивляет Лайлин беспорядок. Она бы скорее ожидала воинственной аккуратности. Но бельё валяется повсюду. Вся её жизнь разбросана по комнате.

Фиби начинает подбирать платья Лайлы, чтобы утро не казалось таким непосильным. Оно и так будет тяжёлым: отменить эту огромную свадьбу. Сказать всем правду. Пусть хотя бы проснётся в комнате с чистым полом.

Но тут её пугает стук в дверь. Она открывает.

— О, — говорит Гэри. — Вы не Лайла.

Фиби затягивает пояс халата.

— Лайла уснула у меня в кровати, — говорит Фиби. — Не спрашивайте. Вечер был долгий.

— У нас тоже.

Гэри садится на маленький диванчик в цветочек. Фиби охватывает ужасное чувство — такое же, как в последние недели жизни кота, когда она на него смотрела. Как страшно, думает Фиби, не знать правды о собственной жизни.

— Хоть хороший? — спрашивает Фиби.

— Странный, — говорит Гэри. — Скажем так: я уже не тот двадцативосьмилетний жених, каким меня помнит Джим. И теперь я просто… пьяный.

Разумеется, Фиби не расскажет Гэри, в чём призналась Лайла. Ни за что. Но молчание заставляет её нервничать. Ей не нравится чувствовать себя нечестной с Гэри.

— А почему странный? — спрашивает Фиби.

— Он устроил мне точно такой же мальчишник, — говорит Гэри. — Отвёл в тот же самый сигарный клуб. На то же поле для гольфа. Купил такую же бутылку виски. Честно говоря, не знаю: то ли он в прошлый раз так напился, что не помнит, что мы делали, то ли просто… пытается меня расстроить.

— Зачем ему это?

— Не знаю, — говорит Гэри. — Не могу отделаться от чувства, что он на меня злится.

— За что?

— Что живу дальше. Что забыл его сестру.

— Но вы не забыли его сестру.

— Мне кажется, Джим так думает.

С тех пор как Венди поставили диагноз, Джим был его лучшим другом. А после её смерти по-настоящему поддерживал их всех. Делал всё. Готовил, убирал. Плакал с Гэри на могиле Венди, и это сделало их братьями. Потом они поехали в Вайоминг, срали бок о бок в лесу, а позже до ночи хохотали с Джус. Но с тех пор как Гэри обручился с Лайлой, всё изменилось.

— Я могу снова жениться, — говорит Гэри. — Но новой сестры у него не будет. Тут никто ничего не исправит. Не знаю, как ещё объяснить: иногда мне кажется, я его предаю.

— Вряд ли он так это воспринимает, — говорит Фиби.

— Я обещал заботиться о его сестре до конца её жизни.

— И… заботились.

— Но её жизнь должна была быть дольше, — говорит он. — Я же, блядь, врач.

— Но ведь это был рак лёгких? Это даже не ваша специализация. Специальность? Как у врачей принято говорить?

— Специальность, — говорит он.

Но чувства захватили его слишком сильно, ему не до шуток.

— Она жаловалась на кашель. А я всё говорил: сходи к врачу, будь осторожнее, когда смываешь краски. Ещё с университета я знал, что ей надо быть с этими веществами поосторожнее. Но не хотел пилить. Она терпеть не могла, когда ей указывали, что делать. Особенно когда указывал я.

— Она заболела раком не поэтому, — говорит Фиби. То ли от усталости, то ли оттого, что эти рассуждения слишком похожи на её собственные, она начинает раздражаться. — Иначе все художники умирали бы в тридцать пять. Вообще-то нелепо думать, что вы в чём-то этом виноваты.

— Не нелепо, — говорит он. — Я всё время даю людям медицинские советы.

— Господи, какие же мы все нелепые! Почему мы вечно думаем, что во всём виноваты?

— Наверное, что-то эволюционное.

— Как-то помогает нам выжить, — говорит Фиби. — Даже когда нас разрушает.

— Да.

Фиби больно за него. Гэри потерялся. Застрял где-то между первым браком и вторым.

— Какая она была? — спрашивает Фиби. — Венди.

— Просто человек-вихрь, — говорит он. — Мы познакомились в университете. Она училась на художницу, я готовился поступать в медицинский. По дороге из больницы я проходил мимо открытых мастерских. Там и увидел её в первый раз: стоит перед совершенно красной картиной. И словно поняла, что до меня не доходит. «Здесь тридцать оттенков красного», — сказала она. А я всё равно не видел. Только когда она стала показывать мне каждый. И мне это в ней охрененно нравилось. Она всегда видела то, чего не видел я. Честное слово, для меня это было одно огромное красное пятно. А через несколько дней я увидел столько разных цветов. И это было потрясающе.

— Кажется, это лучшее описание того, как люди влюбляются, какое я когда-либо слышала, — говорит Фиби.

Они жили в Тивертоне, в красивом старом фермерском доме, о котором написал небольшой тивертонский журнал. У них были хорошие друзья — поэты, писатели, художники, актёры, фермеры, приходившие пить пиво на заднем дворе. Джус ходила в какую-то местную частную школу, где подружилась с другими детьми, которым было интересно смотреть, как гусеницы плетут коконы.

— Раньше мы умели веселиться. Однажды не ложились всю ночь и посмотрели все три части «Крёстного отца». Придумывали тематические коктейли, например, ко Дню президентов. И всё было прекрасно. Правда прекрасно. Но жизнь странная: всё время думаешь, что вот это сделает тебя счастливым. А потом получаешь это и, может быть, уже не так счастлив, как представлялось, потому что каждый день всё равно остаётся просто днём. Счастье будто становится таким огромным, что тебе остаётся только жить внутри него, и в конце концов ты уже не видишь его и не чувствуешь. Тогда сосредотачиваешься на чём-нибудь другом: хочешь ребёнка. Потом ребёнок появляется, и это счастье такое огромное, что словно перестаёт ощущаться. Становится просто воздухом вокруг.

Пока, конечно, не исчезнет. Пока ты не похоронишь жену или не разведёшься с мужем — а дальше что? Что делать? Начинать сначала? Устремляться к чему-то новому, что уж точно сделает тебя счастливым? Сколько раз за жизнь человек это проделывает? Может, это и есть жизнь?