Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон - Страница 41

Обратный путь кажется длиннее, но ей нравится чувствовать напряжение в ногах, пока слева проплывает особняк за особняком. Ей вдруг интересно, кем она ещё не стала, и, вернувшись к «Сорока ступеням», она гордится собой. Может, вот кем она станет: женщиной, которая любит как следует погулять одна.

«Фиби, я в доме, и тут правда всё выглядит так, будто тебя похитили посреди приготовления завтрака. Ты где? Ты взяла Гарри с собой?»

Тревожно думать, что спустя столько времени он действительно в доме. Снова среди их вещей, ходит вверх и вниз по лестнице. Но пришёл слишком поздно. Как гость, которого ненавидишь за то, что заявился, когда ты уже выбрасываешь всю несъеденную еду.

«Только что нашёл Гарри в подвале под одеялом. Полагаю, ты знаешь, что Гарри умер?»

— Да, я знаю, что Гарри умер, — говорит она телефону. — Так что пошёл ты на хуй, ёбаный ты мудак.

Ей хочется швырнуть телефон с обрыва, избавиться от него, словно чем дольше она держит сообщения в руке, тем больше у них власти.

— Ой-ой, — говорит мужчина.

Она оборачивается и видит Гэри в одежде для пробежки. Фиби обезоружена.

— Это тот момент, когда главная героиня бросает телефон в океан в знак того, что готова начать новую жизнь? — спрашивает он.

— Да, — говорит Фиби. — А уже в следующей сцене я стою в очереди в Apple Store за новым телефоном. Буквально сразу же.

— То есть несколько часов вы просто выбираете телефон и принимаете мелкие решения о том, как его настроить?

— На этом, в общем-то, фильм и заканчивается.

— Очень экспериментально.

— Социальный комментарий.

— Кто-нибудь, дайте этой женщине «Оскар», — говорит он, повернувшись к океану, словно к зрителям.

— Спасибо, спасибо, — говорит Фиби. Ей снова легко, снова хочется шутить.

— Лайла послала меня за вами, — говорит Гэри. — Ваше отсутствие на бранче для невесты замечено.

— О, — говорит Фиби. — Я и не поняла, что так долго гуляю.

Гэри, должно быть, интересно, зачем её пригласили на бранч для невесты, если к свадьбе она отношения не имеет. Но он не спрашивает.

Телефон начинает вибрировать, и оба смотрят на него, словно на рыбу, которая бьётся до полного изнеможения, пока не умрёт.

— Всё в порядке? — спрашивает Гэри.

— Муж звонит, — говорит Фиби. — Бывший муж, я хотела сказать. Надо учиться это произносить.

— Удачи, — говорит он. — Мне до сих пор трудно говорить «моя мёртвая жена».

— Должны же быть варианты получше.

— Всё остальное звучит не намного лучше, — говорит он. — Моя умершая жена?

— Слишком официально, — говорит Фиби.

— Моя покойная жена?

— Слишком старомодно.

— Моя первая жена.

— Мудак.

— Моя ушедшая супруга.

— Так, теперь звучит, будто вы её убили. Вы правы. Понимаю проблему.

— Всегда можно просто называть её Венди, — говорит он. — Но при Лайле это кажется неправильным. Как-то… невежливо.

А жаль, говорит он, потому что имя Венди ему всегда нравилось. И Джус тоже: она сказала «Венди» раньше, чем «мама», — возможно, потому, что столько раз смотрела «Питера Пэна», он не уверен.

— Венди это огорчало. Говорила: «Я ей что, коллега?» — рассказывает Гэри. — Но после её смерти я радовался, что Джус с самого начала могла видеть в матери отдельного человека.

— Хороший взгляд на вещи, — говорит Фиби. — Можно спросить, откуда взялось прозвище Джус?

— Так её называла Венди, — говорит Гэри. Он объясняет: маленькой Джус была невероятно энергичной, носилась туда-сюда по комнате, откуда только силы брались. Венди всё смеялась, что она juiced up — будто накачана допингом.

— Мы давно перестали её так звать, но после смерти Венди Джус попросила снова называть её этим именем, — говорит Гэри. Потом, словно испугавшись, что невежливо так долго рассказывать о своей семье, спрашивает: — У вас есть дети?

— Нет, — говорит Фиби. — То есть я пыталась.

Она рассказывает обо всех попытках. Об ЭКО. О том, что, может, тогда и началась депрессия. Трудно сказать. Трудно оглянуться и разглядеть начало. Все эти приёмы у врачей, а под конец Мэтт уже не хотел идти с ней.

— Мэтт?

— Бывший муж, — говорит она. — Он никогда не хотел идти. Говорил, что не против ЭКО, но потом смотрел на лекарства в холодильнике и говорил: «Всё это так дорого». И это правда. Но ещё я знаю, что так он давал понять: хочет, чтобы всё случилось само. Хотел, чтобы ребёнок вспыхнул во мне, как светлячок. Чтобы всё было так очевидно, так естественно, что для сомнений просто не оставалось бы места.

Но у них были визиты к врачу. У Фиби — полипы. У неё были операции.

— Потом яйцекстракции, — говорит она.

— Яйцекстракции?

— Официально это называется забором яйцеклеток. Но ведь надо называть яйцекстракцией, правда? Ну, честное слово. Само напрашивается.

«Яйцекстракция», — шутила она с мужем. Звучит как название ужастика, который кому-нибудь стоит написать.

— Но Мэтт не хотел об этом шутить. Говорил только: «О господи, кто такое станет читать?»

— Много кто.

Уже виден отель. Внутри ждёт бранч для невесты. Фиби идёт мелкими, медленными шагами.

— Ну вот, — говорит Гэри.

— Не готовы снова разговаривать с людьми?

— Просто семьи было очень много, — говорит Гэри. — Сейчас мне полагается пить с ними кофе, но сколько можно слушать, как Марла перечисляет цены на дома в округе.

— Марла довольно смешная, — говорит Фиби.

— Правда смешная, — говорит Гэри. — Хотя я знаю, что некоторым её бывает слишком много.

— Много — это бывает нормально. Бывает хорошо. Лучше, чем ничего.

Именно этого Фиби жаждала в тишине дома, где росла. Отец не был шумным человеком, и она тоже, но хотела быть. Хотела шума на кухне, грохота кастрюль, смеха людей возле огня.

— Я мечтала о большой семье, как в британских романах девятнадцатого века, — говорит Фиби.

— А я думал, вы мечтали быть сиротой?

— Ну, если уж сиротой стать не получалось, то хотелось большую суматошную семью, — говорит она. — Как в «Гордости и предубеждении», например.

— Просто кивну и сделаю вид, что тоже читал.

— Это одна из тех книг, где речь о большой семье, о том, чем большая семья занята, как большая семья меняется со временем и какими мелочами её члены раздражают друг друга, но всё равно друг друга любят.

— Понятно, — говорит Гэри. — Просто представлю себя персонажем романа Остин, которого никогда не читал, и всё будет хорошо.

— Совершенно здоровый подход, — говорит Фиби.

Он придерживает дверь отеля, словно дворецкий.

— Дамы ждут, главная подружка невесты.

Она краснеет. Значит, Лайла ему сказала.

— Гэри, ты опаздываешь на «Бурлящий бурбон», — говорит Лайла, едва они входят в оранжерею.

— Что такое «Бурлящий бурбон»? — спрашивает Нэт.

— И как нам его получить? — спрашивает Сьюз.

— Извините, — говорит Лайла. — Это массаж только для мужчин.

— Как массаж может быть только для мужчин? — спрашивает Марла.

— Это как когда пытались продавать вино специально для мужиков, — говорит Нэт. — Будто одни сорта винограда мужественнее других.

— Вино для мужиков, — повторяет Джус и смеётся.

— Лично я спокойно переношу растирание, только если меня натирают настоящим ядом, — говорит Гэри, и женщины смеются.

— Бро, готовы к очень расслабляющему яду? — спрашивает Джус, изображая массажистку.

— Да бросьте. Обычный сахарный скраб с бурбоном, — говорит Лайла. — Люди пользуются им уже… много лет.

Лайла целует Гэри на прощание. Каждый поцелуй на публике кажется торжественнее предыдущего — рассчитан на аплодисменты. У Фиби сводит живот. Может, голодная. Может, нужен плотный завтрак, такой, какие она заказывала себе с похмелья. Фиби садится за стол к женщинам, смотрит меню, пока невеста пытается заказать кофе.

— Это всё, чего я здесь добиваюсь, — говорит Лайла официанту. На его бейдже написано: RYUN, КОНСЬЕРЖ ПО НАПИТКАМ.