Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон - Страница 13

— Просто делай уже, — говорит себе Фиби.

Но тут в дверь стучат, словно кто-то её услышал. Она быстро тушит сигарету, закрывает балконную дверь; странно знакомое чувство — прятать сигарету. От него хочется надеяться, что за дверью муж, хотя, конечно, это не он. Он даже не знает, где она.

— Ты что, серьёзно куришь? — спрашивает невеста.

Невеста входит в номер как к себе. Теперь на платье нет крови: другое белое платье, более воздушное, с эффектными развевающимися рукавами.

— Конечно, да, пожалуйста, проходи, — говорит Фиби.

Рука невесты перевязана, и Фиби гадает, кто её перевязал. Гэри, жених с едва заметными залысинами? Любящая мать? Невеста — из тех женщин, у которых есть любящая мать? Да, решает Фиби. За годы она научилась безошибочно определять, у кого есть любящая мать, а у кого нет. Фиби верит: любящая мать даёт человеку какую-то уверенность в собственном праве существовать, которой у самой Фиби никогда толком не было. Фиби ни за что не смогла бы вломиться в чужую комнату и распоряжаться как у себя.

— Тебе нельзя курить, — говорит невеста.

Она говорит громче, чем нужно, как актёры на сцене: вроде бы здесь, но заперты и законсервированы за четвёртой стеной. И впервые Фиби задумывается, чем невеста вообще зарабатывает на жизнь. Актриса? Или, может, стюардесса: хорошо умеет делать объявления для сорока семи пассажиров.

— Вообще-то это одно из немногих занятий, которые мне ещё доступны, — говорит Фиби.

Словно в доказательство, она снова выходит на балкон.

— Вообще-то нет, — говорит невеста, следуя за ней. — Этот номер для некурящих.

— Тогда хорошо, что я здесь, на балконе.

— Кстати, как это тебе достался настоящий балкон? — спрашивает невеста, словно вот оно, настоящее предательство. — У меня не балкон, а так, намёк на балкон.

Она умолкает, рассматривая вид.

— Да отсюда весь океан видно! Почему, скажи на милость, Полин не поселила сюда меня? Я специально просила номер с видом на побережье.

— Ну, номер с видом на побережье, надо полагать, выходит на… побережье.

— Но я думала, «побережье» значит… что виден берег.

— Побережье — это место, где океан встречается с сушей.

Фиби ждёт, что Лайла покраснеет, но та не смущается. Только злится ещё сильнее.

— Тогда кому вообще нужен номер с видом на побережье? — спрашивает Лайла. — Зачем рекламировать этот вид, будто он чем-то особенный? Если бы я хотела смотреть на дома, осталась бы дома и смотрела на дома из своего окна. Понимаешь?

Фиби закуривает ещё одну сигарету в надежде, что дым заставит невесту уйти. Но та не двигается с места.

— Между прочим, балкон — часть номера, — говорит невеста. — Так что курить на нём всё равно нельзя.

Фиби вдруг хочется поспорить. В ней живёт дух противоречия: просыпается на занятии или в гостях, стоит кому-нибудь осмелиться на безапелляционное утверждение. Правда, она никогда ему не поддавалась: не хотела, чтобы её саму обвинили в безапелляционности. Таких людей она не любила больше всего.

Но теперь-то ей что? Можно напоследок показать миру, что дали ей все эти годы учёбы.

— Слово «балкон» заимствовано из итальянского balcone, — говорит Фиби. — Оно происходит от средневекового итальянского balco, которое первоначально означало «помост». А то, в свою очередь, от прагерманского balkô, что, вероятно, значило что-то вроде «балка».

Невеста стоит в недоумении.

— Таким образом, мы знаем, что слово «балкон» изначально обозначало балку или конструкцию, которая этот балкон держит. — Перед окончательным выводом Фиби долго и медленно выдыхает дым. — Вот насколько он за пределами комнаты. Балкон — это даже не балкон.

— Кто ты такая? — спрашивает невеста.

Она и правда впечатлена, и Фиби готова признать: способность получать удовольствие от таких минут она ещё не утратила. Знание — сила, говорили ей в детстве все учителя. Поэтому лучшие годы юности она провела в тихих углах библиотек, читая книги так быстро, как только могла. Хотела стать сильнее, больше. Знала, что никогда не будет выше отца, никогда не станет больше или сильнее, и только так однажды сумеет увидеть, что есть за пределами его дома.

— Я викторианист, — говорит Фиби.

— А?

— Девятнадцативековед, — переформулирует Фиби в надежде, что так невесте будет понятнее.

— Я всё равно не понимаю, что это значит, — говорит невеста.

— Я исследую литературу девятнадцатого века.

— И за это платят?

— Мало.

— А девятнадцатый век — это ведь на самом деле годы на тысяча восемьсот?

— Верно.

— Я в этом вечно путаюсь.

— Многие мои студенты тоже.

— Но мне двадцать восемь. Я работаю в художественной галерее, — говорит невеста. — Мне положено это знать.

Новая информация удивляет Фиби настолько, что ей хочется впервые задать невесте вопрос.

— Ты куратор? — спрашивает Фиби.

— Это мама, — говорит невеста. — Я её помощница. Но когда-нибудь куратором должна стать я.

Лайла ждёт, словно Фиби должна задать ещё вопросы, но Фиби больше ничего знать не хочет.

— Хотя, честно говоря, после свадьбы я, наверное, уйду, — говорит невеста. — У меня просто не очень получается.

Она признаётся, что все годы изучения истории искусства в колледже получала четвёрки.

— Никогда не понимала, почему мама так помешана на искусстве. Я четыре года его изучала и теперь, честно говоря, понимаю ещё меньше. Нет, серьёзно, какой в нём смысл?

Невеста снова смотрит на Фиби и ждёт.

— Ты меня спрашиваешь? — уточняет Фиби.

— Ты вообще когда-нибудь с людьми разговаривала?

— Вообще-то давно не приходилось.

— Заметно.

— И, честно говоря, я тоже не уверена, что понимаю смысл.

Уезжая в аспирантуру, Фиби имела об искусстве очень ясные и прекрасные представления. Искусство возвышает нас. Искусство — великолепие, выжатое из грязного кухонного полотенца существования. Искусство помогает чувствовать себя живым. И для Фиби так и было: она читала книги и изумлялась. Ходила по галереям, вдохновляясь прекрасным человеческим стремлением творить. Но это было много лет назад. Теперь она не может смотреть на собственные книги. Не выносит мысли о сотнях страниц, которые придётся прочесть, чтобы ещё раз увидеть, как Джейн Эйр выходит замуж.

— Какое облегчение это слышать, — говорит невеста, словно они снова двоюродные сёстры. — Никто никогда не признаётся. Все в галерее ходят и говорят: «Боже мой, взгляните на этот белый холст. Посмотрите, что художник сделал со всем этим белым пространством. Он решил ничего не писать! Он бросил вызов условностям живописи тем, что вообще не стал писать картину! Какая смелость, правда? Разве вам не хочется заплатить за это тысячи долларов?» А некоторые такие: «Да-да, вообще-то хочется».

Фиби чувствует, как легко было бы втянуться в этот непринуждённый разговор о лживых обещаниях искусства. Ей самой хочется разразиться тирадой о литературе, которая в итоге её так и не спасла, но солнце начинает садиться. Вторая сигарета выкурена наполовину. Она оглядывается на таблетки на тумбочке.

— Так зачем ты всё-таки пришла? — спрашивает Фиби.

Прямота вопроса, кажется, задевает невесту.

— Пришла сказать, чтобы ты перестала курить, — говорит она, и в голос возвращается резкость. — И предупредить: если ты не передумаешь насчёт…

Но произнести эти слова не может.

— Самоубийства? — подсказывает Фиби.

— Да. Тогда я расскажу на стойке регистрации.

— Нельзя выставить гостя, который заплатил за номер, за то, что ему грустно. — Эта мысль забавляет Фиби. — «Нам очень жаль, но мы тут проголосовали и пришли к выводу, что для нашего отеля вы слишком грустная».

— Тебе не грустно, ты собираешься убить себя, — говорит невеста. — Тебе нужно немедленно уехать из отеля и обратиться за помощью.

— Пробовала.

После ухода мужа Фиби перепробовала столько всего. Подала заявки на сорок две преподавательские вакансии. Записалась на онлайн-курс живописи. Купила новенький велосипед с симпатичным рулём, как советовал её виртуальный психотерапевт. «Идите получать реальный опыт», — повелевал виртуальный психотерапевт. «Идите читать настоящие книги о своём состоянии». И она читала настоящие книги о депрессии. Книги настоящих людей с настоящей депрессией. Вела дневники в настоящих тетрадях. Скачала приложение для медитации. Каждый день ела на завтрак бананы. Начала принимать «Лексапро», потом бросила: лучше не стало, только кончать стало невозможно. А ведь только тогда она и отдыхала от себя — в те немногие мгновения, когда удавалось довести себя до оргазма, представляя мужа ужасным человеком.