Матадор (СИ) - Птица Алексей - Страница 45

Падре отбросил в сторону гусиное перо, которым по давней привычке правил бумаги, и провёл рукой по лицу, чувствуя, как от напряжения дрожат пальцы. Этот разговор выбил его из колеи. Он снова не смог сказать правду, ту самую, которую скрывал двадцать три года. Он струсил, как трусил каждый раз, когда смотрел в глаза собственному сыну. Что же, тогда пусть за него всё скажет бумага. Бумага не дрожит, не сомневается, не боится. Она скроет его переживания и нетвердый голос, и выдаст только факты.

У падре имелось завещание, в котором упоминался Эрнесто, но этого явно недостаточно. Он должен сказать сыну правду о том, что его настоящая фамилия не де ла Барра, а де Ланда. Что его мать была итальянкой, которую падре встретил в Риме, когда учился в Григорианском университете. Он был молод, она прекрасна, и между ними вспыхнула любовь, которую он не мог и не хотел сдерживать.

Она родила ему сына, но священник не имел возможности растить его при себе. Он забрал мальчика, когда тому исполнилось всего два года, пообещав матери, что он вырастет в достатке и безопасности, и отдал его своим дальним родственникам — семье де ла Барра, которые как раз искали наследника после гибели старших сыновей. Они усыновили мальчика, дали ему свою фамилию и никогда не сообщали ему правды.

Всё это падре указал в завещании, которое только что переписал, добавив туда пункт о происхождении Эрнесто. Но падре понимал: этого мало. Он должен написать письмо в Ватикан, кардиналу Риберто Ростиньяни, своему старому другу, который знал всю эту историю. Он попросит его проследить, чтобы в случае его смерти правда о рождении оказалась передана Эрнесто, чтобы тот знал, кто он на самом деле.

Падре тяжело поднялся и подошёл к окну. Закатное солнце золотило стены внутреннего двора, и в этом золоте он вдруг увидел Элизабет. Такой, какой она предстала перед ним двадцать пять лет назад, в Риме, на виа дель Корсо, когда она шла, легко ступая по мокрой после дождя мостовой, и улыбалась ему, ещё не зная, что он священник, ещё не понимая, что эта любовь станет их проклятием. Он провёл рукой по стеклу, словно пытаясь коснуться её лица, но стекло осталось стеклом, а в руке осталась только пустота.

Он отошёл от окна и вернулся к столу, на котором лежала стопка бумаг. Гусиное перо так и валялось на полу, брошенное в приступе отчаяния. Он поднял его, подержал в руке, чувствуя шероховатость стержня, и аккуратно положил на место. Затем опустился в кресло и несколько минут неподвижно сидел, глядя на свою правую руку, которая всё ещё слегка дрожала. Двадцать три года он носил в себе этот груз. Двадцать три года он смотрел в глаза Эрнесто и молчал. Двадцать три года он находил оправдания своему молчанию.

Но теперь больше не осталось оправданий, он должен сказать правду, если не словами, то хотя бы буквами на бумаге. Он поднялся, подошёл к бюро из красного дерева и выдвинул ящик. Там, среди пожелтевших документов и старых писем, лежала пачка гербовой бумаги и несколько перьев. Он взял самое дорогое перо с перламутровой ручкой, которое когда-то подарил ему кардинал Риберто Ростиньяни. Это казалось символично: писать письмо к кардиналу тем же пером, которое он получил от него.

Падре Антонио вынул гербовую бумагу с водяными знаками монастыря и аккуратно разложил её на столе, чувствуя, как тяжесть предстоящего действия давит на плечи. Он должен это сделать сегодня, пока у него ещё хватает сил, пока он не потерял решимость. Сев за стол, он принялся выводить слова: сначала письмо к кардиналу, где объяснял, что, если он умрёт, всё его состояние и все его бумаги должны перейти к Эрнесто, вместе с завещанием, раскрывающим правду.

Затем он взял чистый лист и начал писать письмо Эрнесто, то, которое отдаст ему адвокат, когда почувствует, что пришло время, или оно окажется передано ему после смерти падре. Он писал медленно, пропуская через себя каждое слово, чувствуя, как чернила ложатся на бумагу, как перо скользит по поверхности, оставляя за собой след. Он писал о Риме, о любви, о том, как он хотел оставить мальчика при себе, но не имел возможности. Он писал о том, что всегда любил его, даже когда не мог сказать об этом вслух. Он писал о том, как наблюдал за ним издалека, как гордился каждым его достижением, как боялся, что когда-нибудь правда выйдет наружу и разрушит всё.

Когда письма были закончены, он аккуратно сложил их, запечатал сургучом и поставил свою печать. На одном он написал: «Кардиналу Риберто Ростиньяни — лично». На втором: «Эрнесто де ла Барра — вскрыть после моей смерти». Он убрал письмо к кардиналу в ящик стола, а письмо к Эрнесто оставил на видном месте, чтобы не забыть передать адвокату.

Затем он устало откинулся на спинку кресла и долго смотрел в окно, где за стенами монастыря разгорался закат. Небо полыхало розовым, золотым, багровым, будто оплакивало его непрожитую жизнь, его невысказанные слова и любовь, которую он так и не смог подарить сыну. Падре почувствовал, как на глаза навернулись слёзы, впервые за долгие годы. Он не смахивал их, позволив каплям скатиться по щекам и упасть на бумаги.

В горле стоял ком, и он прошептал в тишину своей кельи.

— Я сделал всё, что мог, сын, теперь твой черед. Прости меня за то, что я не сказал тебе этого при жизни. Я надеюсь, ты сможешь простить меня, когда прочитаешь это письмо. А если не сможешь… я пойму. Ты имеешь на это право, но знай, что я всегда любил тебя. Всегда.

Он перекрестился и, наконец, опустил голову на руки, чувствуя, как дрожит его тело от долго сдерживаемой боли. За окном стихал звон колоколов, и монастырь погружался в тишину вечерней молитвы, в которой не находилось места для его тайн. Но в его сердце они оставались, и, возможно, только Бог знал, как тяжело ему приходилось носить их.

Прошёл месяц с того момента, как Фрэнк Лесли заработал почти три тысячи долларов на перепродаже акций фирмы Эванса, когда к нему неожиданно зашли в гости. Он сидел в своей новой комнате, уже не той вонючей каморке на Бликер-стрит, а приличной, с окном во внутренний двор, на улице Мерсер, где пахло чистыми простынями и дорогим табаком, и пересчитывал деньги, разложенные на столе аккуратными стопками.

В руках он держал свежий номер газеты, где на второй странице мелькнула короткая заметка о том, что расследование убийства мистера Эванса зашло в тупик, и полиция Нью-Йорка вынуждена признать, что преступник скрылся. Фрэнк усмехнулся, отложил газету и уже потянулся за стаканом виски, как вдруг раздался стук в дверь — короткий, вежливый, ровно три удара, как у человека, который знает, что его ждут.

Фрэнк замер. К нему редко кто-то приходил, разве только торговцы да маклеры, случайные знакомые же обычно писали записки или встречались с ним в кафе. Стук в дверь означал что-то необычное. Он накинул сюртук, подошёл к двери, стараясь ступать бесшумно, и приоткрыл её, ровно настолько, чтобы рассмотреть того, кто оказался на пороге.

На пороге стоял высокий мужчина в дорогом, но неброском сюртуке тёмно-синего цвета, с аккуратными усами и с холодными бледно-голубыми глазами, которые, казалось, могли видеть сквозь стены. В руках он держал трость с серебряным набалдашником в виде львиной головы, и весь его вид излучал ту спокойную уверенность, которая бывает только у людей, привыкших, чтобы их слушались.

— Мистер Лесли? — спросил он с лёгким британским акцентом. — Позвольте представиться: Джордж Каннингем, я представитель одной лондонской компании, заинтересованной в приобретении активов покойного мистера Эванса. Я слышал, что вы имели некоторое отношение к его делам и могли бы помочь мне разобраться в некоторых тонкостях. Позволите войти?

Фрэнк почувствовал, как неприятный холодок пробежал по спине. Он сразу понял: этот человек не просто торговец. От него веяло опасностью, той особенной опасностью, которую он уже научился распознавать за время общения с идальго. И то, что пришедший говорил по-английски, но с британским акцентом, настораживало ещё больше. В Нью-Йорке британские агенты появлялись не просто так.