Лекарь Фамильяров. Том 11 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 8

Петрович сгрёб лоток раньше, чем я договорил, накрыл его стерильной чашкой и отставил на дальний столик с осторожностью сапёра, несущего разряженный взрыватель. Микроскоп подождёт до утра, в лаборатории, куда эта штука отправится под замок. Первая физическая улика. Первый предмет, который можно положить на стол и сказать: лаборатория существует, вот её почерк.

Но это было потом, всё потом.

— Согреваем, — скомандовал я. — Плавно, Пётр Петрович, кривая ваша.

Петрович вернулся к регулятору в два шага. Площадка пошла на нагрев, градус за градусом, и мы начали вторую половину этой ночи. Ту, в которой от нас уже ничего не зависело.

Согревание шло восьмую минуту, и эти восемь минут тянулись дольше всей операции.

От стола никто не отходил. Смолина так и стояла с последним зондом в руке, забыв его положить. Петрович врос в регулятор и вёл кривую нагрева вручную, не доверяя автоматике. Я сидел перед оптикой и смотрел на пациентку.

Пчела лежала на подиуме без движения. Крылья сложены, лапки подобраны, микрошов на затылке обработан. Всё по протоколу. Оцепенение при согревании выходит из насекомого постепенно, я знал сроки и физиологию. Знание не помогало никак.

— Температура штатная, — сказал Петрович. — Дальше она сама.

— Контур? — спросил я.

— Стабилизировался, — Денисов не отрывал глаз от экрана. — Падение остановилось, держится на минус сорока от старта. Но это всё. Динамики пробуждения нет. Плоская линия, без всплесков.

Дверь операционной приоткрылась, тихо, на ладонь. В щели обнаружились три лица, одно над другим: Саня, над ним Ксюша, над обоими Любовь Степановна. Прогонять их я не стал, просто кивнул на дальнюю стену, и делегация просочилась внутрь, к стене, беззвучно, как умеют ходить люди только в двух местах на свете: у постели больного ребёнка и здесь.

За смотровым окном шевельнулся Феликс. Комендант посмотрел на нас, на стол, оценил обстановку по одному ему ведомым признакам и покинул пост. В приоткрытую дверь он вошёл пешком, важно и тихо, прошагал по полу, взлетел на дальний край стола и оттуда, шагом, аккуратно переставляя лапы подальше от стерильной зоны, подобрался ближе к подиуму. Сел. Уставился на пациентку.

Никто его не выгнал.

Минуты шли. Петрович один раз сверился с датчиком, убедился, что температура штатная, и убрал руки от регулятора, регулировать больше было нечего. Смолина заметила зонд у себя в руке и положила его на салфетку, беззвучно.

Тишина в операционной стояла такая, что было слышно, как в термостате щёлкает реле и как дышит у стены Любовь Степановна. На краю стола, у пустой банки, блестела капля сиропа на блюдечке. На подиуме, в круге бестеневого света, лежало крошечное тельце, ради которого семь человек и одна сова не дышали уже девятую минуту.

— Ядро держится, — тихо сказал Денисов, глядя на монитор. — Теперь всё зависит от неё.

Пчела не двигалась.

Глава 3

На одиннадцатой минуте согревания передняя правая лапка дрогнула, еле заметно, на пределе того, что ловит глаз через оптику. Я не позволил себе выдохнуть и продолжал смотреть. Одиночное подёргивание бывает и у мёртвых, рефлекторная разрядка, я видел такое достаточно, чтобы не праздновать раньше времени.

— Есть всплеск, — сказал Денисов от экрана, голос его впервые за ночь дал трещину. — Маленький, но настоящий. Ещё один. Пошла динамика.

Лапка дрогнула снова. Потом шевельнулась вторая, третья пара, движения из хаотических стали согласованными, и пчела медленно подобрала под себя все шесть лап. Постояла. Развела надкрылья, выпростала крылья, сложила обратно.

И встала.

Посреди подиума, в круге бестеневого света, стояло крошечное живое существо, вся операционная смотрела на него, не дыша.

— Кривая ползёт вверх, — Денисов вёл вслух, не отрываясь. — Минус двадцать от старта. Минус десять. Выравнивается… Стоп. Смотрите.

Мы сгрудились у монитора. Линия Ядра, которую я запомнил по вчерашней диагностике, придавленная, с провалами шла у самой оси. Сейчас по экрану бежала другая линия. Выше и ровнее стартовой. Без единого провала.

— Ядро окрепло. Железка глушила его минимум на треть, — Денисов откинулся на стуле и потёр глаза. — Мы думали, что вынимаем имплант из пчелы. А мы, получается, выпустили Ядро из-под пресса.

За дверью, в коридоре, давно и терпеливо ждал ещё один специалист, чьи показания мне были нужны не меньше анализатора. Я кивнул Сане, тот приоткрыл дверь пошире, и в проёме встал Пуховик.

Барс не пошел к операционной, дисциплину он понимал лучше некоторых людей. Он сел на пороге, поднял морду и прислушался. Сутки этот зверь жаловался мне, что пчела сверлит ему спину пустотой, что на её месте в эмпатическом мире дырка. Сейчас его усы двинулись, зрачки расширились, и в мою сторону пришла волна, окрашенная удивлением.

«…слышу… вожак, я её слышу… маленькая совсем… тепло ей… сладким пахнет, хочет сладкое… страха нет. Пусто было, а теперь есть».

Я перевёл дух. Вот теперь было можно.

— Что она? — спросил я вслух, для команды. — Что внутри?

«…простое всё… тепло, сладко, спокойно… как у всех пчёл, только… — Пуховик озадаченно повёл ухом, подбирая, — …только большая она внутри. Больше пчелы. Думает крупно. Так не бывает у пчёл. Аномально умная.».

Общий выдох по операционной прошёл волной, и первой на этой волне двинулась Любовь Степановна. Блюдце с каплей сиропа переехало со столика на подиум, к самым пчелиным ногам, с ловкостью официанта, вносящего горячее.

— Кушай, — шёпотом распорядилась Любовь Степановна. — Заслужила.

Пчела повела усиками. Сделала шаг, другой, добралась до сиропной капли, развернула хоботок и стала пить, как пьют существа, у которых с этой минуты снова есть желания.

Ещё вчера этот сироп остался бы нетронутым, ей было нечем хотеть.

Смолина дописала протокол пробуждения, проставила время и закрыла планшет.

— Пациент стабилен, — сказал я и почувствовал, как из меня разом выходит вся эта ночь. — Пост-мониторинг по графику, первые два часа мои. Остальным спать. Завтра разбор полётов.

— Теперь моя очередь оперировать… эту железку, — Петрович забрал с дальнего столика лоток под стерильной чашкой и бережно его держал, как переносят чужой юбилейный торт. — Утром вскрою. Посмотрим, из чего сделан почерк.

Утро пятницы клиника встретила в штатном режиме, но оно трещало по швам от наплыва.

Послефестивальная волна дошла до записи. Журнал Денисова был забит на неделю вперёд, в приёмной с открытия стояла очередь, и Ксюша разруливала этот поток. Половина новых клиентов начинала разговор со слов «мы у вас на празднике были», вторая половина, со слов «нам соседи рассказали».

Работали все. Утро мне открыл волнистый попугай, наевшийся на нашем же фестивале серпантина, хозяйка, дама трагического склада, готовилась к худшему. Серпантин вышел естественным путём ещё в очереди, попугай был бодр и требовал семечек, приём свёлся к лекции о праздничном рационе.

Дальше пошло по накатанной. Я оперировал по графику, Смолина вела приём, Денисов между пациентами нырял в свои реестры, клиника гудела тем рабочим гулом, ради которого всё и затевалось.

В обеденный перерыв я утвердил статус нового постояльца.

— Пчела остаётся на реабилитации, — объявил я. — Полноправный пациент, завести карту, наблюдение по графику. И уберите уже эту банку. Пациент не арестант.

Банку убрали. Саня съездил и привёз нормальный садок-инсектарий, просторный, с вентиляцией, поилкой, пчелу торжественно переселили в него всем коллективом. Новосёлка облетела свои владения по периметру, изучила поилку, кормушку.

А потом подлетела к стеклянной стенке и села на неё изнутри. Стороной к людям, головой к залу.

Привычка. Трое суток в банке, где единственным занятием было наблюдать за нами через стекло, оставили след. Ксюша заметила это первой и расстроилась чуть не до слёз, но я её успокоил, привычки заживают. Дайте срок.