Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 42

Задачи «Толстой» перед ним не стояло — на бумаге. Командор хорошо помнил тайный приказ Первого Лорда Адмиралтейства: пресечь русское торговое проникновение в Южные моря, средства — на усмотрение командующего. Такие поручения Фрейзеру уже доводилось исполнять: корабль Бугенвиля в своё время так и не дошёл до Иль-де-Франса, и ни одна живая душа не связала это с британским флагом. Опыт имелся — недоставало случая.

Фрейзер уже знал, что «Надежда» всю зиму простояла в Нагасаки. Но Япония отпадала сразу: в тамошние гавани без высочайшего дозволения не пускают никого, а курсировать у входа означало обратить на себя крайне нежелательное внимание. Да и сколько русские просидят у японцев, не знал, похоже, никто, включая их самих. Оставался Кантон: туда, по всем сведениям, должна была прийти «Нева» с мехами.

Беспокоила «Клео». От шлюпа не было вестей с осени — ни рапорта, ни оказии, ни портового слуха. По всякому расчёту ему давно полагалось вернуться от Ситки или хотя бы подать о себе весть с попутным китобоем. Северные штормы, зимовка в глухой бухте, лёд — объяснений находился десяток, и ни одному из них командор не верил до конца. Но менять цель похода из-за молчания шлюпа он не стал, и курс остался прежним — на Кантон.

На рейде Вампоа его ждала картина, от которой захотелось выругаться по-боцмански. Русских кораблей стояло два. Крузенштерн, отвязавшись, наконец, от японцев, привёл сюда и «Надежду» — с компанейским товаром, принятым в Петропавловске. Оба судна кругосветной экспедиции стояли борт о борт, русские торговали, грузились и чувствовали себя в Кантоне как дома.

Вопросы здесь нашлись не у него — к нему. Мандарин от хоппо[1], важный, как вся Поднебесная разом, оглядел фрегат с нескрываемым неудовольствием.

— Что делают военные корабли в торговом порту?

— Что? У русских тоже корабли военные!

— Да. Но они привезли товары. Продают и покупают. Делают мелкий ремонт. А вы?

Крыть было нечем. Фрейзер, сдерживаясь, сослался на необходимость в ремонте, и для вида на «Касторе» действительно завели работы: стучали молотки, ползали по вантам люди, у борта болтались какие-то доски. Мандарин удостоил всё это одним взглядом и отбыл, не поклонившись. Высокомерие здешних чиновников действовало командору на нервы хуже штиля: Королевский флот, гроза трёх океанов, стоял тут в хвосте у писца, как молочница у рыночных весов, — и очередь двигалась ровно с той скоростью, с какой ей хотелось.

Серебро, впрочем, развязывало языки и в Поднебесной. Компрадоры донесли: распродавшись, гости пойдут домой через Индийский океан — офицеры Крузенштерна говорили об этом, не таясь. Фрейзер расписал перехват заранее: выпустить добычу из порта, выйти следом, лечь параллельным курсом за горизонтом и дождаться пустого моря — там случается всякое, а свидетелей не бывает.

«Надежда» снялась с якоря на рассвете. А к полудню на отставший шлюп эскадры у одного из островов дельты насела стая пиратских джонок — ладроны[2] шли на абордаж нагло, будто всю жизнь только тем и занимались, что грабили военные корабли. Два часа пальбы, три разбитые джонки, порванный такелаж и день на приведение шлюпа в порядок. Ровно этого дня и не хватило: «Надежда» растворилась в Южно-Китайском море, и искать её там было всё равно, что ловить ветер сетью.

Оставался Лисянский. «Нева» ушла с рейда несколькими днями позже, и Фрейзер, наученный, не стал болтаться у неё за кормой — повёл эскадру сразу в точку перехвата, на океанскую дорогу к Зондскому проливу. Там встал и приготовился ждать.

Горизонт оставался чист и сутки, и вторые. На третьи командор поймал себя на том, что разглядывает пустую воду, как игрок — сукно, с которого второй раз уводят его выигрыш.

«Неужели он пошел другим путем?»

Он именно это и сделал. Пока эскадра караулила южную дорогу, «Нева» уходила в противоположную сторону — на север, к русским колониям. Когда это сделалось ясно, догонять было поздно и некого: океан велик, следов на воде не остаётся.

В судовом журнале «Кастора» появилась запись о благополучном завершении ремонта. О русских кораблях в ней не было ни слова.

Черт бы их всех побрал!

В Ново-Архангельск мы вошли в полдень, и я, признаюсь, подсознательно ожидал триумфа. Ей-богу, мне было чем гордиться: люди целы все до одного, девять бат Котлеана лежат на дне и на гальке, у нас новый союзник с тремя батами в кильватере, найден медный торг у атапасков, а в мешке под мышкой — куски кварца с золотой нитью. Я даже порядок выкладки продумал, как перед хорошей презентацией. Сначала мех, следом союзник, за ним руда, а золото — на десерт, чтобы Баранова проняло.

На берег высыпала половина поселения — ну чисто встреча парохода в райцентре! Бабы, промышленные, мальчишки, собаки. Три баты Кетля пристали чуть в стороне, и на них поглядывали безо всякого удивления: союзные колоши тут ходят который месяц, привыкли.

Баранов стоял у самой воды. Я сошёл по сходням, раскинул руки — и не успел ничего сказать.

— Живой! — произнёс Александр Андреевич таким тоном, каким объявляют покойника. — Ну, слава богу. А теперь извольте объясниться.

— Александр Андреевич, у меня…

— У вас бумага, я знаю. — Он вытащил из-за обшлага мою же разрешительную грамоту и потряс ею в воздухе. — Ну и что, что бумага есть? Всё одно живой вы полезнее! Зачем на рожон-то лезли?

Вот тебе и триумф, мать моя женщина. Здравствуй, родная контора: результат интересует всех, но сперва — объяснительная.

— Затем, что теперь у нас есть медь атна, — начал я, загибая пальцы. — И дорога к ним. Союзник вот, извольте видеть, с тремя батами. И…

— И что?

Я полез в мешок и достал камень, и Баранов его взял, повертел, поднёс к глазам, увидел жёлтую нить — я даже задержал дыхание, — и положил обратно мне в ладонь.

— Хорошо, — сказал он. — Только вы мне вот что скажите. Если бы вас там убили, кто бы мне про этот камень рассказал?

Крыть было нечем, и я на всякий случай улыбался.

— Иван Андреевич, — окликнул Баранов сходни. — Вы там были. Долго они на волосок от смерти висели?

Сукин спустился, снял шляпу и ответил, гад, абсолютно честно:

— Три баты против девяти. Если бы я на четверть часа опоздал — искали бы вёсла, Ваше превосходительство! — и уже мне, тише: — Ваше сиятельство, я вам ещё на палубе сказал и повторю: себя можно потратить умнее!

Особенно приятно это слышать от мужика, который накануне таранил форштевнем чужую лодку. Вот кто бы говорил!

А потом сквозь толпу пробился Архипыч. Старик шёл на меня, как ледокол, и лицо у него было такое, что промышленные и бабы расступались. Я приготовился к обычному набору: непотребства, Господь накажет, лишат наследства.

— Батюшка Фёдор Иванович! — Он остановился в трёх шагах и вдруг перекрестился. — Ну что же это, а? Что же ты, батюшка граф, чад своих хочешь без отца оставить?

— Каких таких чад? — не понял я.

И вот тут стало тихо. Снаружи-то как раз орали, таскали груз и лаяли собаки. Тихо стало у меня в голове, будто выдернули провод.

Архипыч моргнул. Открыл рот. Закрыл. Оглянулся куда-то мне за спину с видом мужика, который только что уронил чужую тайну на камни и теперь глядит, как она катится.

Я обернулся — и увидел, что Моана с Теей стояли шагах в десяти, рядышком, и обе смотрели на меня.

— Так, — сказал я. — Детей. Множественное число. Я правильно услышал?

Тея — та, что помладше и обычно первой лезет в любую свару, — вдруг покраснела и уставилась в гальку. А Моана шагнула вперёд, взяла меня за руку и молча положила мою ладонь себе на живот. Ничего там ещё через парку не ощущалось, срок не настолько велик. Но смысл жеста понятен насквозь!

Я перевёл взгляд на Тею, и та кивнула, не поднимая глаз. А дальше… я сам от себя такого не ожидал. В девяносто седьмом при известии о наезде на собственный склад, первым моей реакцией был вопрос: «Застрахован ли товар?»