Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 28

— Степан. Металл есть?

— Металла-то, ваше сиятельство, наскребём, остатков от котелка прилично осталось… — ответил он, уставившись в землю. — И воска прилично осталось. А вот олова нет. Да ине сгодилось бы пуговичное, в него свинца добавили, а тот звон гасит. Не колокол получился бы, а горшок!

Стало тихо. «Жёлтые ножи» слов мастера не поняли, но по интонации догадались, что возникла заминка. Наши же, памятуя, с каким трудом сыскали олово на первую плавку, подавленно молчали.

Степан переступил с ноги на ногу, крякнул, затем как-то неловко и виновато глянул на Баженовых… Лишь после этого согнулся в пояснице и полез рукой за голенище.

Наше недоумение испарилось, когда он извлёк оттуда ложку и подал мне. Та была старой, почерневшей от времени, с покарябанным черенком и увесистой, золотников на десять чистого олова.

— Заветная, — сказал он. — От батьки досталась. Дюжину лет со мной ходит.

— А что ж раньше мы её у тебя не видели?

— Дык, вашсиясь, олово сильного мороза не выносит, портится. Оттого из тепла и не вытаскивал…

Он взял у меня ложку, подержал её на ладонях, будто прощаясь, и положил на шкуру у очага, отдельно от прочего металла.

— Я тебе другую подарю, из чистого серебра, ещё заветнее будет!

— Дай Бог, — глухо ответил Степан и отвернулся к огню.

Первый колокольчик вышел с виду сносно.

Кузнец отлил его невеликим, с полкулака, обточил край, продел в ушко ремешок и подвесил на палку. Языком приспособили обломок литника.

Качнули. Раздалось короткое и глухое «тук», безо всякого продолжения, будто стукнули по деревяшке.

Степан скривился, как от зубной боли, и снял отливку с палки. Седая Выдра не сказала ни слова, но молчание её было хуже упрёка.

— Стенка толста, — объяснил Степан, ломая колокольчик обратно в тигель. — И к краю не так свожу. Разница в волос, а голос весь от неё.

Металл он переплавил тот же — бронза никуда не девается, гибнет только воск. Вторая свеча ушла на изготовление моделей.

Новая отливка вышла красивее первой. Мы качнули, и услышали звон. Дребезжащий, нечистый, с призвуком, будто внутри лежал песок. Он оборвался, не успев разойтись.

— Ближе, — сказал Степан сквозь зубы. — Да не то…

Смеркалось. Я предложил отложить до утра, Дарья перевела предложение, выслушала ответ и сказала:

— Она подождёт.

Старуха не сдвинулась с места. Ночью я прикидывал сроки. Сукин ждёт у устья три недели и ни днём дольше, чем ближе весна, тем нужнее он на Ситке. С учётом обратной дороги потрачено уже четырнадцать дней, если не ломать нарты на порогах. Получается, у меня в запасе только неделя. И один день из имеющегося резерва я сжигаю вместе с моими свечами.

Пять минут хвастовства перед советом обошлись нам в сутки похода. По прежним моим меркам ставка вполне божеская: в девяностые за одно неосторожное слово мне случалось и на бабки попадать, и кровью расплачиваться.

Третью модель Степан лепил долго. Менял профиль, делал юбку тоньше, снимал воск ногтем по волоску и проверял толщину пальцами, закрыв глаза.

Чистого воска осталось полторы свечи.

— Сколько ещё попыток?

— Одна точно, вашсиясь. — Он не поднял головы. — Ну, может, две. Дальше форму лепить не из чего станет.

Третья отливка вышла загляденье: ровная, чистая, с гладкой юбкой, звонкая даже на вид. Мы качнули её вдвоём, и я, дурак, успел обрадоваться.

Звук получился такой, будто ударили ложкой по кастрюле, — с ноткой, уходящей куда-то вбок и умирающей на полдороге. Степан взял колокольчик, посмотрел, размахнулся — и швырнул в тигель, промахнувшись на аршин. Потом молча подобрал. Воск собирали всей экспедицией.

Одна свеча, огарки, застывшие капли на камнях, соскобленный со старых форм воск, который ещё годился, всё это Степан перетопил в черепке, почистил и вылил в лоскут кожи. Вышло ровно на одну маленькую модель.

Работал он молча и уже ничего не объяснял — ни мне, ни зрителям. Лепил, смотрел, снимал по волоску, снова смотрел. Один раз всё смял и начал заново, потратив, наверное, ещё драгоценные полчаса.

Люди вокруг перестали переговариваться. Даже воины, которым до колоколов не было никакого дела, сидели тихо: работающий мастер понятен на всех языках.

Седая Выдра смотрела в огонь. Форму вытапливали до последней капли. Металл переплавили, сняли шлак, дали успокоиться. Степан лил медленно, не отрывая струю.

Форма остывала бесконечно. Я предложил полить водой для ускорения.

— Треснет. Ждать надо!

Ну, что поделаешь, пришлось терпеть. Каждый из наших справлялся с нервами по своему: некоторые молились, кто-то молча, чтобы не спугнуть удачу, ругался, Баженов откуда-то извлёк чётки и перебирал их. Тыгак строгал маленькую палочку, не для дела, так, на мелкую стружку, а Дарья неотрывно следила за работой Степана.

Когда тот разбил оболочку, внутри лежал колокольчик — маленький, простой, без единого украшения, чуть грубоватый по краю, но ровный. Степан обточил край, прочистил ушко, продел ремешок и приладил язык. Потом поднял его за петлю и посмотрел на меня.

Вокруг уже собралась толпа народу. Дарья, Баженов, Акаитчо, Хитрый Лис, тридцать человек за их спинами и старуха у огня, просидевшая здесь ради этой минуты двое суток — все ждали итога.

Я кивнул, и Степан качнул рукой.

[1] Старшему поколению читателей эта игра известна под названием «испорченный телефон».

Глава 10

Язык колокольчика коснулся корпуса, и к жердям крыши поднялся тонкий и чистый звон, не спешивший угасать. Степан держал колокольчик за петлю и не дышал, остальные, признаться, тоже. Звон истончился и умер, и стало слышно, как в очаге стрельнул уголёк.

Седая Выдра протянула ладонь. Степан глянул на меня, дождался одобрительного кивка и, вытерев петлю о рукав, вложил колокольчик в ладонь старухи.

Лицо старой скво просветлело, она перехватила колокольчик за ушко, но не звонила, а… Был бы я суеверным, сказал бы, что она общается с невидимыми духами. Не понимая, что происходит, мы просто ждали развития ситуации, Баженов у меня за спиной аж переминаться с ноги на ногу начал.

Потом Седая Выдра произнесла короткое предложение.

— Имя вернулось, — перевела Дарья.

Седая Выдра с отсутствующим видом положила наше изделие на колени и накрыла ладонью, продолжая пребывать где-то не здесь.

Акаитчо прошёл вдоль очага и присел на корточки рядом со мной. Прежде он либо стоял напротив, либо сидел у входа, на положенном военному вождю месте. Негромко, останавливаясь после каждой фразы, чтобы Дарья успела перевести, он объяснил, с чего так расчувствовалась старуха.

Оказалось, у Седой Выдры было три дочери. Младшая родилась поздно от пришлого с большой реки, который перезимовал у них и ушёл по весне. Он оставил в подарок ещё не рождённому ребёнку железный колокольчик, какие вешают собакам на шею, чтобы не потерять в кустах. В их доме это была первая звенящая вещь, девочку по ней и назвали.

— Как именно?

Дарья подумала, шевельнула губами и не нашла слова.

— По-русски нет такой имя. Который звенит. Вот когда звенит и не видно — так.

— Звонкая?

— Пускай.

Акаитчо продолжал. Девушке было четырнадцать или пятнадцать, точнее у них не считают. Она ушла с женщинами по ягоду вниз по реке, к порогам, и оттуда не вернулся никто, кроме одной старухи. Та и рассказала, что остальных схватили тлинкиты.

По их обычаю имя занято, пока не станет известно, что человек умер. Про Звонкую же ничего не знали вот уже двадцать с лишним лет.

Осенью у средней дочери родилась девочка. Имена в роду не выдумывают, берут из тех, что есть, а взять было нечего. Теперь у старухи в кулаке лежала звенящая вещь.

Степан тоже был не совсем с нами, он ещё был мыслями в своей работе и явно не понимал, отчего все замолчали. Я же думал о том, что старуха, у которой я третий день не могу выбить доступ к меди, только что получила от меня вещь, которую нельзя купить.