Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 27

Воск отыскался буквально чудом. нашёлся тоже. Из чистого барства, чтобы не портить глаза над бумагами при сальной коптилке, я прихватил в дорогу четыре восковых свечи, из которых пока использовал лишь одну. Да и то — едва на четверть, в походе пока было не до записей… Степан взял одну, помял в пальцах и сказал, что на модель хватит.

Олова же не было! Мы вывернули всё: тюки, мешки, карманы, голенища. Промышленные выкладывали на шкуру свои сокровища, а Степан браковал их одно за другим, как Кусков — гнилые шкуры.

— Пуговица. Медь.

— Крестик. Серебро, да мало.

— Это латунь. Не годится.

— А это, брат, не олово, а вообще черти что и с боку бантик.

Дарья стояла в стороне и смотрела на нашу барахолку. Потом сказала что-то Баженову. Тот ответил сразу, коротко и явно неприлично. Она повторила. Баженов побагровел, поглядел на меня, на Степана, на груду железа — и… начал расстёгиваться!

Под паркой на нём обнаружился старый суконный кафтан, чиненый-перечиненный, вида совершенно неописуемого, и на нем болталось с дюжину крупных оловянных пуговиц.

— Носить-то мне после чем прикажете? Верёвкой подпоясываться?

— Не боись, Семён! — повеселев, ответил на «медных дел мастер». Меди граф много даёт, как эту работу доделаю, отолью тебе из остатков новые пуговицы. Чуть попроще будут, но зато наделаю с запасом! Так что будет у тебя, чем застегнуться!

Пуговицы срезали ножом. Степан взвесил их на ладони, куснул одну сбоку, поглядел на след зуба.

— С прикладом металл. Не чистое олово, свинец в нём, а может, и сурьма. — Он подкинул их вверх и поймал. — Ничего, на нож сойдёт. Колокола бы не вышло, а нож получится.

Закипала работа, и сразу нас окружила толпа туземцев. Серая Выдра пришла к нашему костру сама, села на подстеленную шкуру и приготовилась смотреть. За ней подтянулись Акаитчо, Большой Бобёр, Хитрый Лис и небольшая толпа желающих. Дарья села рядом со старухой, сплетничая на их наречии.

Ситуация напрягала, во время своей речи я рассчитывал предъявить готовый нож, но Серая Выдра вывернула всё так, что мы показывали технологию.

Потом подумал ещё немного и сам себя успокоил: 'Пусть смотрят. Способ они увидят, но олова у них нет и взяться ему тут неоткуда — ни в горах, ни у соседей, ни за десять дней пути. Пока у нас монополия на ключевое сырьё. Да и увидеть — не означает понять всё, наверняка у Степана есть свои ноу-хау.

Дальше распоряжался Степан, а я стоял в стороне и не мешал — второй раз за месяц, причём снова с пользой. Он выбрал место у обрыва, где тянуло ровно, сложил из камней очаг с поддувом, сгонял двоих промышленных за углём, половину из которого забраковал. Потом слепил из свечного воска модель.

Клинок получался «гадким утёнком»: короткий, широкий, толстый у обуха, без всякого изящества.

— Красоты не будет, — предупредил он. — Она нам без надобности, главное, чтоб не сломалось!

Форму он лепил из глины с речным песком и рубленой шерстью, надрезал каналы, оставил выход воздуху, подсушил у огня и осторожно вытопил воск, собрав его до последней капли в черепок, но вернуть удалось не больше половины.

Многое он делал молча, не объясняя, и это меня радовало: больше шансов, что «Ноу-хау» не утекут к местным сразу, при первом просмотре.

Плавил в два приёма: сперва олово в маленьком черепке, отдельно, потом медь. Медь грели долго; кузнец усиливал поддув, следил за цветом металла, а когда тот расплавился, снял шлак берёзовой корягой и влил олово.

Мешал тщательно и долго.

— На пушки или нож одна бронза нужна, тут олова примерно десятая часть, для твёрдости. А вот на колокол доля олова вдвое выше нужна, и чтобы исходный металл был чистый, только тогда у него настоящий голос появится…

Дарья перевела — слово в слово, ровно, без пауз, как я и велел ей два дня назад при всём совете. Седая Выдра подняла голову и посмотрела на Степана. Спросила о чём-то Дарью, та ей ответила, и мне вдруг, непонятно отчего, сделалось неуютно.

Отливка прошла быстро. Форму прогрели, дали успокоиться бронзе и залили её одной струёй, без плеска. Потом пришлось ждать. Когда оболочку разбили, из глины показался кусок тёмного металла с торчащими литниками, в окалине, с тупыми краями и весь в приставшем песке.

По толпе прошёл смешок. Кто-то из воинов вытянул свой нож — красно-жёлтый, полированный, с насечкой — и положил рядом. Сравнение вышло явно не в нашу пользу.

Степан не обратил на смех никакого внимания. «И правильно!» — подумалось мне. — «Дуракам половину работы не показывают!»

Мастер тем временем отсёк литники, обточил отливку на камне, потом грел и осторожно короткими ударами проковывал, то и дело останавливаясь, проводя пальцем по кромке.

— Её ж не как железо бьют, — бормотал он себе под нос. — Её уговаривать надо.

Правил, шлифовал песком и кожей, снова грел, снова правил. Точил долго.

Часа через три он поднял клинок к свету. Металл сделался золотисто-серым и тусклым, а нож обзавёлся ровной кромкой.

— Всё, вашсиясь, поставим рукоять и можно испытывать!

Я отвёл его на два шага.

— Уверен?

Степан помолчал, обдумывая ответ.

— Металл вышел хороший. И нож крепкий. — Он поскрёб бороду. — Только я, Ваше сиятельство, нож этак делаю первый раз в жизни. При колоколах у нас забота была другая.

Ножи осматривали обе стороны. Их клинок — тот самый, из живой меди, широкий, тёмный от времени, — переходил из рук в руки; наши смотрели его на свет и щупали кромку. Наш бронзовый ходил по местным рукам ещё дольше. Ни надреза, ни подпила не нашёл никто.

Бить Седая Выдра поставила своего человека, немолодого воина с сединой в косах. Первый удар был вполсилы, для понимания. Клинки сошлись с коротким глухим стуком. Разняли, посмотрели: на медном осталась ясная вмятина, на бронзовом — тонкая светлая царапина. Разговоры стихли.

Второй удар был уже с плеча и во всю силу. Медное лезвие смялось и надломилось по кромке, вывернув край. На бронзовом появилась зазубрина, но оно осталось прямым.

Вот тут я и порадовался, что пуговицы у Баженова были с прикладом. Зазубрина спасла нас надёжнее чистой победы: вышло не чудо-оружие, а просто нож получше, и в это поверили сразу.

Акаитчо перехватил бронзовый клинок первым и никому его не отдал. Воины загалдели. Большой Бобёр уже что-то считал, шевеля губами. Хитрый Лис смотрел на Большого Бобра.

— Твой, — сказал я Акаитчо через Дарью. — Брату.

Он ответил длинно, и Дарья перевела двумя словами:

— Он принял.

Степана хлопали по спине так, что он аж крякал. Когда его оставили в покое, он начал утирать потное лицо, оставляя на щеках чёрные полосы. И всё это время он просто лучился довольством от того, что показал мастерство. Что ж, он имел право, благодаря его умению и удаче, обещание выполнено, нас не назовут лжецами, и торг завтра пойдёт «как под горочку».

Седая Выдра всё это время молчала, потом позвала Дарью и сказала несколько слов. Та ответила ей сама, не переводя мне. Старуха настойчиво и требовательно повторила.

Жена Баженова повернулась ко мне, и по её лицу я понял, что расчёты мои не дожили даже до ужина.

— Она хочет колокол. Маленький.

— Что?

— Твой кузнец сказал: есть другая бронза. Олова вдвое, и появляется голос. — Дарья говорила ровно. — Она хочет маленький колокол. Можно совсем маленький. Но сейчас!

Я обернулся на Степана. Тот застыл, разинув рот и выпучив глаза.

— Так это ж я… к слову…

Баженов подобрался ко мне сбоку и заговорил тихо и очень быстро:

— Отказывать нельзя, Фёдор Иванович. Вы сами сказали, что умеете. Она вам живую медь под удар отдала при всём народе. Откажете — выйдет либо жадность, либо, того хуже, что вы похвастали. Таких не уважают!

Эх, а мышеловку эту я соорудил без посторонней помощи, велев Дарье двумя днями раньше переводить слово в слово, не переспрашивая. Вот Баженова и переводила, как велено. Всё, включая и то, о чём я предпочёл бы промолчать.