Господин следователь. Книга 13 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 11

— Да? А сколько вам нужно?

— Н-ну, хотя бы с тысячу рублей. Петербург — город дорогой.

Забалуев сдвинул очки, покачал головой.

— Шутник вы, господин Чернавский. Тысячу рублей на обзаведение я еще ни разу не выдавал, и ведомостей на такую сумму не подписывал. Вам полагается, — придвинул он к себе какую-то бумажку, заглянул в нее, — в соответствии с вашим чином и должностью, двести пятьдесят рублей.

— И всего-то? — обиделся я. — А почему не триста?

— Триста выдают чиновникам от коллежского советника и до действительного статского советника, при условии, что их переводят на должности не ниже товарища прокурора, или столоначальника, — заученно забубнил главбух. — А от титулярного советника и до надворного — двести пятьдесят. А тысяча… Даже господину министру на обзаведение полагалось пятьсот пятьдесят рублей. А у нас в кассе…

Сколько в кассе Забалуев не сказал, зато фыркнул:

— И слово-то какое — подъемные. Надо запомнить.

— Ладно, согласен. Давайте столько, сколько есть, — предложил я. — Зря я что ли новое слово сообщил? Не поверю, что в бухгалтерии самого э-э важного министерства Российской империи нет денег. Что я друзьям скажу? Засмеют.

Некогда, я просто развернулся бы и ушел. Деньги у меня есть, неужели до двадцатого мая не доживу? А тут пристал к занятому человеку. Определенно, дурное влияние Аньки. Дескать, деньги следует брать сразу.

— Точно, шутник, — опять покрутил головой Забалуев. Взяв какой-то листок, начертал там несколько строчек, протянул мне. — Деньги извольте получить в кассе. Пятьдесят рублей, больше нет.

— Замечательно, — сказал я. — Огромное вам человеческое спасибо.

— Опять шутите?

— Господь с вами, — хмыкнул я. — Просто ищу способ узнать — какое у меня будет жалованье?

— Так вы спросите, я и отвечу, — вздохнул надворный советник Забалуев, вытаскивая из-под стола огромные счета. — Ваш должностной оклад, соответствующий чину судебного следователя по важнейшим поручениям (брякнули костяшки) составляет 1860 рублей 40 копеек в год. Вам также положены квартирные (бряк-бряк) — еще 300 рублей 90 копеек. Разъездные (бряк-бряк-бряк) — 278 рублей, но без копеек. Сколько это будет?

— Побойтесь бога, Клавдий Николаевич, — возмутился я. — В уме считать? Лучше убийство раскрою.

— Убийство… — фыркнул Забалуев. — Убийства-то положено Сыскной полиции раскрывать, а не вам. А считать вы должны уметь.

Я обиделся. Почему это убийства сыскари должны раскрывать, а не я? И почему я должен уметь считать?

— А вот на спор… Давайте, вы убьете кого-нибудь, а я раскрою. Проспорю — с меня бутылка шампанского. А считать я не умею.

— Господи, — всплеснул руками главбух. — И откуда такие шутники-то берутся? В Череповце все такие?

Ишь ты, главный бухгалтер знает, откуда меня перевели? Фу ты, ведь в бумажке написано.

— Нет, не все, — покачал я головой. — Народ в городе Череповце насквозь серьезный, я только один такой и был, так в столицу выгнали. Так скажите — какое жалованье?

— А ваше жалованье составит 3139 рублей 30 копеек.

Я призадумался. Что-то он много насчитал. На слух цифры плохо воспринимаю, считаю… ну, считаю я еще хуже… но все равно… Тыща восемьсот с чем-то, потом триста и двести, тоже с чем-то… Должно выйти не больше двух с половиной тысяч. Что-то у него со счетами не так.

— Много.

— А, так вам же еще аренда положена в 700 рублей, — завопил бухгалтер. — Я косточки-то накинул, а вслух не сказал.

— А что за аренда? — насторожился я. Какая аренда? И что мне придется арендовать? В чем здесь подвох?

— Аренда, если государь император желает увеличить кому-то жалованье, а должностной оклад это не позволяет, — пояснил Забалуев. — Поэтому, оному чиновнику идет доплата из средств кабинета. Кому-то пятьсот рублей, кому-то тысяча, а вам — семьсот.

Вот оно как… Семьсот рублей. Вообще-то, государь мог бы и тысячу накинуть, я бы него не обиделся. А это сколько в месяц? Так, попытаюсь подсчитать. Хм…

— Выходит, в месяц двести рублей?

— В месяц, господин Чернавский, это составит двести шестьдесят один рубль, да еще и с копейками, — укоризненно посмотрел на меня бухгалтер. — Понимаю, что следователи считают плохо, но вы-то, бывший студент математического факультета! Иван Александрович, как вам не стыдно? Да еще и дурака передо мной валяете.

Офигительная сумма. Меньше, чем Лентовский получает, но все равно — ощутимо. В Череповце у меня выходило… не то сто двадцать, не то сто тридцать в месяц.

Стоп. А чего это он про математический факультет? Допускаю, что место убытия главбуху известно, но откуда он про Санкт-Петербургский университет знает? Про дурака — это вообще упущу. Валяю.

— Клавдий Николаевич, а кто из нас следователь? — удивился я. — Мне кажется, это вы. Иначе, как вы узнали о моем прошлом?

— Полноте, Иван Александрович… — сказал Забалуев, посмотрев на меня еще более укоризненно. — Сын мой вместе с вами учился. Только, вы на математическом отделении, а Володька — на естественном. Неужели вы меня не помните? Вы же к нам в гости приходили, а Володька у вашего дедушки бывал, где вы квартировали. Еще говорил — вот, мол, у Вани Чернавского дед постоянно пристает — отчего это вы в офицеры не пошли, а в студентики записались?

Ну, ешкин же кот! Какой подляк-то, а? И не ожидал, что такое вылезет. Век бы я эту бухгалтерию не ходил. И чего поперся-то? Н-ну… И как быть?

— Как же мне вашего сына не помнить? — заулыбался я. — Просто, не обижайтесь, не ожидал, что все так пересечется. Я же в провинции жил, слегка одичал, от людей отвык. И в комнате у вас темновато, не враз рассмотрел. А Володя — умнейший человек, далеко пойдет. У меня-то, не получилось математиком стать… Ну, возможно, что вы и знаете.

— Да уж, умнейший. Вот, приятель ваш, Петя Столыпин — этот и на самом деле умнейший. Этот точно, что далеко пойдет! Может, вас-то и не нагонит, но все равно…

Чего? Петя Столыпин — то есть, Петр Аркадьевич, будущий премьер-министр, о реформе которого я диссертацию писал, мой однокурсник? Но Петр Аркадьевич на агронома учился. Помню, что выпускная работа посвящена табаку. Ах ты, опять забыл. Физико-математический факультет состоял, состоит, то есть, из физико-математического и естественного. Иван Чернавский учился на физмате, а Столыпин на естественном. А ведь по возрасту-то все сходится. Столыпин шестьдесят второго года рождения, я шестьдесят третьего. И познакомиться мы, то есть, они, вполне могли, и приятельствовать. Дружил же я с парнями и с физмата, и с филфака. А уж в девчонками-то тем более.

— Слышал я краем уха о ваших злоключениях, — осторожно сказал Клавдий Николаевич. — Но, слава богу, все разрешилось. Вон — вы уже и в чинах больших, и при крестах. Владимира вижу, а на шпаге — не Анна ли?

К министру я ходил в парадном мундире, как и положено. Значит, при шпаге.

— Она самая, — подтвердил я.

— Да, Иван Александрович, я-то думал, что станете вы профессором математики, будет лекции студентам читать, а вы вон, как высоко прыгнули. Я сам-то до старости дожил, а у меня только Станислав да Анна. Ладно, если к празднику Станислава второго дадут, а может и нет. А уж о Владимире, как у вас, даже и не мечтаю. И жалованье у вас, с арендой от государя, побольше моего будет. Аренда — это не только деньги, но и честь великая.

— Клавдий Николаевич, высоко прыгнешь, так падать высоко, и очень больно, — хмыкнул я.

Мне разговор с отцом «друга» стал в тягость. Сейчас начнет о чем-то вспоминать, а мне и ответить нечего. Думал, что непременно какая-нибудь пакость в Петербурге случится, вот оно, и случилось. В прошлый раз на Завьялова наткнулся, теперь на отца друга, к которому в гости ходил.

Наверное, пойду-ка я отсюда. И подъемных не нужно, потом получу, в Окружном суде.

— Вы, Иван Александрович, на Володьку-то сердца не держите, — попросил вдруг Забалуев.

— А за что я должен на него сердце держать? — удивился я. — Владимиру от меня поклон, Петру Аркадьевичу, ежели увидите, тоже. Думаю, как-нибудь увидимся, поговорим. У меня, правда, со свободным временем плохо — служба, да и женился недавно. И у сына вашего выпускной курс, экзамены. Но все равно, как-нибудь увидимся.