Тени Грейфолла. Дилогия (СИ) - Кош Алекс - Страница 39

Само происшествие людям было обсуждать абсолютно не интересно, зато появился повод постоять и поделиться последними новостями. И большая часть из них, разумеется, была связана с пресловутым Вивисектором. И если в Нижнем Городе убийцу называли народным заступником и ставили за него свечки, то здесь, среди более состоятельных жителей, всё звучало иначе. Упитанная женщина в элегантном платье рассказывала соседке, что ювелира убийца достал в собственной лавке, за запертой дверью и при живом стороже во дворе. После такого, говорила она, даже самый дорогой дверной замок в этом городе ничего не стоит. Соседка отвечала, что ювелир был вором и скупал краденое, но она всё равно теперь ночует у дочери, поскольку и сама могла несколько раз слегка ошибиться при выплате зарплаты работникам. Ей вторил мужчина в строгом костюме, заявивший, что ни один владелец лавки в Грейфолле не ведёт бизнес идеально честно, и, если покопаться, то можно найти повод для убийства любого жителя Верхнего Города.

Похоже, справедливость Вивисектора нравилась людям только до тех пор, пока касалась других. Теперь же до них начало доходить, что в списке грешников может оказаться каждый, кто хоть раз обвесил, недоплатил, обманул или просто промолчал, когда следовало сказать.

— Испугались, — произнёс он вслух.

Кучер на козлах решил, что обращаются к нему.

— Так, а как не пугаться, лер? Раньше-то он по низам ходил, а теперь вон куда добрался. Моя вон говорит, надо ставни новые ставить, а я ей говорю: дура, он же не в дверь ходит.

— А как?

— А кто ж его знает. Говорят, по крышам. — Кучер сплюнул и подобрал вожжи, потому что впереди наконец начали разъезжаться. — Нехорошее время, лер. Раньше боялись, что смерть придёт из-за стены, а теперь она свободно ходит по городу среди людей.

Экипаж дёрнулся и пополз дальше мимо гуляющих жителей и освещенных витрин, а Себастиан откинулся на сидении и начал перебирать в голове факты, собранные за последнее время. Тварей создают из людей, точнее, из пропавших работяг Фабричной стороны, и делают не так давно, месяцами, а не годами. Тот, кто этим занимается, владеет алхимией уровня, которого Ирен не встречала даже в столице, разбирается в медицине, покупает эликсиры в лучшей аптеке Верхнего Города и устраивает убийства истребителей через сутки после того, как они берутся за дело. И этот человек почти наверняка получил приглашение на кремовой бумаге с золотой каймой, потому что люди с такими возможностями не пропускают день основания города. Себастиан ехал на прием, где среди трехсот бокалов шампанского один держала рука, отдавшая приказ его убить, а может и державшая скальпель во время операции по объединению плоти человека и твари из Пустоши. Оставалось выяснить, чья же именно это была рука.

Высокое здание городского собрания сияло в осенней темноте всеми окнами, у подъезда выстроилась очередь лакированных экипажей, и швейцар в ливрее с золотыми галунами, распахнувший дверцу перед очередным гостем, застыл с приоткрытым ртом. Из наемной пролетки, пахнущей формалином и порохом, на красную дорожку шагнул человек в длинном сером плаще со следами когтей.

— Добрый вечер, — светски поздоровался Себастиан, протягивая ошеломленному швейцару конверт. — Себастиан де Грейв, вот моё приглашение.

Глава 16

Зал для приёмов…

Мэтр Октав служил распорядителем городского собрания тридцать один год и искренне полагал, что удивить его в этих стенах уже невозможно. Он пережил пожар в малом бальном зале, визит имперского ревизора, эпидемию, три нашествия тварей из Пустошей, едва не разрушивших весь город, и попытку прорыва гулей через канализацию. Но когда лакей, бледный, как крахмальная скатерть, шепнул ему на ухо, что в вестибюле стоит Себастиан де Грейв, живой и здоровый, мэтр Октав почувствовал, как у него холодеют пальцы. Этого юношу мэтр Октав помнил слишком хорошо: наглый, беспардонный, знающий, что ему спустят с рук практически что угодно, и постоянно этим пользующийся. Его шутки были злыми и мерзкими, часто он доводил людей до белого каления, а старый Генрих де Грейв был вынужден выписывать чеки пострадавшим и извиняться за сына. А потом семья де Грейвов погибла, наследник сгинул, и мэтр Октав вздохнул с облегчением, которого немного стыдился. И вот теперь этот человек, постаревший, со шрамом через лицо, в потёртом плаще и каком-то нелепом рабочем костюме, отдавал шляпу остолбеневшему лакею и уверенным шагом направлялся в большой зал.

Его появление заметили далеко не сразу. Сначала стихли ближние разговоры, потом дальние, наконец, умолк даже оркестр, сбившись на середине фразы, и в наступившей тишине отчетливо прозвенел уроненный кем-то бокал. Сотни лиц повернулись к дверям. Мэтр Октав видел, как баронесса Клемм поднесла к глазам лорнет, вгляделась и осела на подставленный компаньонкой стул. Как молодой лер Виммер, знавший покойного только по историям родителей, восторженно привстал на цыпочки. Минимум дюжина гостей осенила себя знаком Дагды, причем двое, судя по движению губ, добавили к знаку слова, которые в приличном обществе не произносят. По залу пополз шепот, состоящий из обрывков: «…и правда жив…», «…это же он устроил бойню в Гринвиче…», «…говорят, он теперь убивает за деньги…», «…какая наглость, прийти сюда, где…», «…а я слышала, он продал душу…», «…тише, он же услышит…»

А Себастиан де Грейв шел через зал так уверенно и привычно, словно и не исчезал на долгие десять лет. Он радушно кивнул банкиру Юэлю, и мужчина, у которого этот человек когда-то на глазах у всего города увел из-под венца невесту на один-единственный танец, после которого свадьба расстроилась, поперхнулся шампанским и отступил за колонну. Затем, словно специально, Себастиан учтиво поклонился советнику Груму, и мужчина, чей сын получил чудовищные травмы под копытами лошади де Грейва, когда тот устроил гонки по улицами, побагровел так, что жена вцепилась ему в локоть. Де Грейв же уже целовал руку адмиральской вдове со словами, которых мэтр Октав не расслышал, и вдова, семидесятилетняя женщина, недавно похоронившая мужа, неожиданно фыркнула и игриво ударила наглеца веером по плечу.

Семейство де Грейв, прибывшее часом ранее, наблюдало за шествием родственника с противоположного конца зала, и мэтр Октав, тридцать лет читающий по лицам, видел, как леди Вивьен брезгливо морщится и что-то выговаривает дочери, а молодой лер Рауль демонстративно смотрит в другую сторону, будто ему совершенно не интересен воскресший родственник. Эдмунд де Грейв же лишь тяжело вздыхал и с преувеличенным вниманием изучал содержимое своего бокала.

Офицер секуритате у главного входа, светловолосый, в парадном белом мундире, смотрел на идущего через зал человека обречённым взглядом, с которым смотрят на тлеющий фитиль у подожжённой шашки динамита. А у дальней колонны, заметил распорядитель, стоял лер Дитрих Хаген, лучший клинок города, кавалер двух армейских крестов, и не сводил с вошедшего глаз. И вот от взгляда этого человека мэтру Октаву стало нехорошо по-настоящему, потому что он отлично помнил лера Хагена шестнадцатилетним мальчиком, лежащим в чем мать родила лицом в праздничном торте под общий хохот, и помнил, кто именно его туда уложил. И это было самым невинным из издевательств, которым подвергся Дитрих со стороны де Грейва просто потому, что тому нравилось наблюдать за мучениями слишком правильного парнишки.

— Ничем хорошим это не закончится, — обреченно пробормотал мэтр Октав и жестом велел оркестру начать играть что-то помедленней, будто музыка могла как-то исправить ситуацию.

Оттон обнаружился у центральной колонны, в окружении торговых партнеров, и при виде подходящего Себастиана его лицо не дрогнуло ни единой чертой, что само по себе тянуло на достижение. А вот мужчины за его спиной дрогнули всеми чертами сразу. И неизвестно, что их больше задело: личность Себастиана де Грейва, его внешность или известный уже многим статус истребителя «А»-ранга.