Порочное море (ЛП) - Грей Джордан Стефани - Страница 48

Чёрт.

Я больше не могу подавлять собственные эмоции. Они терзают меня. Ярость. Разочарование. Сожаление. И это неистовое, грозовое вожделение к ней. Желание получить больше.

Если я смогу забрать сердце, я всё исправлю. Божественные силы. Бессмертие. Я использую их, чтобы вернуть расположение королевства, восстановить свой статус, низвергнуть мерроу в Бездну и очиститься от её прикосновений.

— У него есть имя, или мне просто стонать своё собственное?

Боги, как я её презираю.

— Ты совершенно уверена, что там пусто? — спрашивает Гавриал. С его губ срываются пузырьки беспокойства, пока Зефира указывает на самую большую из пещер. Вода здесь кажется холоднее. На вкус она слаще. На вид — темнее. Её хвост лениво колышется, пока она зависает прямо перед входом. Несколько нитей жемчуга порвались во время битвы; они рассыпались, касаясь её груди, мягкого живота и бирюзовой чешуи на талии. Я туда не смотрю.

— Да, — просто отвечает она. — Кому ещё здесь быть?

— Мерроу, пиратам, язычникам, серийным убийцам, — перечисляет Гавриал. — Этот список можно продолжать бесконечно.

— Трус, — огрызается Зефира.

Гавриал прищуривается:

— Тогда веди. Дамы вперёд. То есть русалки.

— Нет уж. А теперь поторапливайся… мерроу могут проплывать мимо в любой момент, и они, скорее всего, выпустят тебе кишки при первой встрече.

Он недовольно фыркает, выпуская изо рта облако пузырей:

— Почему не ты?

— Ну, если там внутри убийца, я не хочу стать первой жертвой.

— Ты же сказала, что там пусто!

— Я не экстрасенс, Гавриал. Иди первым. Ты у нас самый заменяемый.

— Это оскорбительно. Я лучший историк за последнее столетие…

— Хватит. — Я рычу и протискиваюсь между ними: — Гр баные трусы. — Единственная хорошая вещь, которую даровала мне Зефира, — это жабры. Помимо того, что они не дают мне утонуть, благодаря им моё тело кажется легче, более плавучим, и это позволяет моим крыльям двигаться с новой силой. Они проносят меня сквозь зев пещеры, а затем вверх. Вверх. Я выныриваю в большом скалистом гроте и выбираюсь на сухую поверхность твёрдого камня. Проходит несколько секунд, прежде чем они присоединяются ко мне. Я едва различаю их смутные силуэты в воде — размытые пятна розового и чёрного цветов.

Следующей на поверхность поднимается Зефира, однако она медлит, а не сразу карабкается на усыпанную сталагмитами землю. Под моими ногами камень светится флуоресцентным фиолетовым светом, пока мои крылья сбрасывают воду.

— Здесь никого нет, — говорю я ей.

Она встречается со мной взглядом, затем быстро отворачивается, моргая, словно пытаясь сориентироваться. Словно пытаясь притвориться, что наш серебряный шнур не содрогается от эха нашего общего желания. Она ухватывается изящной рукой за край суши, подтягиваясь, чтобы заглянуть мне за спину — туда, где грот сужается в пустой туннель. Биолюминесцентные стены разгоняют кромешную тьму, отбрасывая неоновые блики на старые бочки, потертые плетеные корзины и антикворные масляные лампы.

— Как я и говорила, никаких угроз.

— Пахнет сыростью. — Она вытаскивает своё тело из воды и перекатывается на спину, тяжело дыша и глядя на усыпанный сталактитами потолок. Её розовые волосы разметались под ней. Тот же оттенок, что и у её разорванного корсажа.

— Это подводный воздушный карман. Конечно, здесь будет пахнуть сыростью.

Она показывает мне язык, но это детское движение выглядит усталым. Я тоже устал. Последние несколько дней выжали меня так, как я и представить не мог. Это чудо, что я всё ещё держусь на ногах. Что я всё ещё жив.

— Путь чист? — шёпотом спрашивает Гавриал, высовывая голову из воды.

Я отказываюсь отвечать, поэтому Зефира сухо чеканит:

— Нет. Нас схватили и взяли в заложники. Спасайся сам.

Из моей груди вырывается смешок. Почти настоящий смех. Это настолько меня поражает, что мои крылья каменеют, а затем прижимаются к спине, словно сами удивлены моему поведению. Когда я смеялся в последний раз? Смеялся ли я вообще когда-нибудь? Не в башне. Не на улицах. Не тогда, когда нашёл тело отца, и не тогда, когда старейшины впервые вспороли мне живот. Не во время пыток, мучений или Испытаний.

Я смотрю на Зефиру. Она смотрит на меня в ответ.

Всё это время Гавриал ворчит, неуклюже выбираясь из моря. Вода каскадами стекает с его изысканного костюма-четверки, и он, насквозь промокший, начинает его снимать. Сначала угольно-чёрный пиджак, затем серый жилет и, наконец, белую рубашку на пуговицах. На его смуглом торсе перекатываются сухие мускулы человека, который таскает много книг. Он сложен изящнее меня. Он слабее. Но Зефира всё равно бросает на него взгляд, её глаза скользят по его торсу, и я невольно напрягаюсь. Что-то мощное, тёмное и смертоносное закипает в моей груди.

— Моя леди. — Он одаривает её красивой улыбкой и вычурным поклоном. — Теперь, когда вы больше не узница башни, мне следует представиться честь по чести. Я Гавриал Пресепултус, и я рад нашему официальному знакомству.

Она наклоняет голову, изучая его ещё несколько секунд, прежде чем ответить. Впрочем, е ответ, как всегда, оказывается полной неожиданностью.

— Я не первая твоя русалка.

Гавриал выгибает бровь:

— Прошу прощения?

— Ты пытался покормить меня в тюрьме. Ты меня не боишься. Ты не отпрянул от моего хвоста. — Она делает изящный жест рукой над своей переливающейся чешуей. — Я не первая твоя русалка.

— Мне казалось, в приличных домах принято сначала обменяться именами…

— Зефира, — произносит она. — Из Силь.

Он широко улыбается и запрыгивает на выступ скалы так, словно это скамейка посреди прекрасного леса, а не заплесневелый грот посреди гниющего моря. Он смахивает рыбный скелет со своей брючины:

— Нет, Зефира из Силь, ты не первая моя мерроу.

— И кто же был первым? — Она подтягивает хвост к груди и садится прямо, внезапно заинтригованная. Её розовые волосы влажными волнами ниспадают до самой поясницы. Я мысленно представляю, как отвожу их в сторону, чтобы целовать, лизать и кусать её шею. Чёрт.

— Это богохульство, — вмешиваюсь я. — Мерроу и люди не общаются. Если бы мы были в Мортии, тебя бы вздёрнули на виселице.

— К счастью для всех нас, мы не в Мортии. — Гавриал даже не утруждает себя взглядом в мою сторону, хотя оскорбление всё равно достигает цели.

Я только что поцеловал мерроу.

Хуже того, я не могу перестать думать о её губах. Её стонах. Её теле, прижатом к моему. Таком, чёрт возьми, мягком.

Зефира косится в мою сторону, её щеки вспыхивают тем же розовым цветом, что и волосы. Потому что она знает. Точно так же, как я знаю, что она ковыряет ногти лишь для того, чтобы не думать о том же приливе жара в своих венах.

— Если хочешь заслужить моё доверие, выкладывай, — говорит она Гавриалу. — Лучший способ доказать, что ты не прирежешь нас во сне, — это признать, что ты уже трахался с мерроу.

Мои руки сжимаются в кулаки. Я сосредотачиваюсь на своей боли, на усталости, на культе — на чём угодно, кроме этого.

— До секса, к сожалению, не дошло, — признаётся Гавриал. — Но я любил его. Он был… великолепен. — Мягкая улыбка касается его мальчишеского лица. — Я гулял по побережью, когда он появился. Естественно, я испугался и начал звать стражу. Он попросил меня замолчать — таким нежным голосом. Драгоценным и хрупким, как треснувшее стекло. И я замолчал. Сел на песок. Мы проговорили несколько часов.

— На побережье Мортии? — Я не могу сдержать дрожь отвращения в голосе.

— Да, чернокнижник Стоун. На побережье Мортии. — Гавриал закатывает глаза. — На Южных землях, где нет стены. Наше разделение там не похоже на то, что происходит в стенах Крестфолла. В море есть определённая свобода. Определённая тайна. Он рассказывал мне о своей жизни в воде. Я рассказывал ему о своей жизни на суше. Часы складывались в дни. Он был нормальным, Арион. Он был просто… человеком. И неважно, что у него был хвост. Он коллекционировал монеты всех королевств. Он терпеть не мог вкус апельсинов и расплакался, когда я рассказал ему, что у меня умер кролик. Он держал меня за руку. Я держал его.