Искушая любовь - Адам Сара - Страница 2

Двойные двери распахиваются, и мы влетаем в операционную. В одно движение я скидываю халат и натягиваю перчатки, закрывая лицо маской.

— На счёт три, — командует кто-то, и мы перекладываем женщину на хирургический стол. Простыня на ней тут же меняется на стерильную, открывая живот и нижнюю часть грудной клетки.

— Сердце плода почти не прослушивается, — говорю я, глядя на ленту КТГ, когда мы крепим датчики. — Нужно поторопиться.

Времени ставить эпидуральную анестезию нет, поэтому анестезиолог готовит наркоз. Одна из медсестёр тем временем обрабатывает живот роженицы антисептиком – широкими, быстрыми мазками.

— Скальпель. Разрез по средней линии.

Разрез, второй, третий. В воздухе витает характерный запах металла, крови и стерильных материалов.

Пока каждый занят своим делом, я перемещаюсь к голове пациентки. Мониторы рядом пищат, указывая на работающее сердце женщины с перебоями.

Напряжённая атмосфера вокруг давит. Я столько лет в медицине, но стать холодной и не сопереживающей так и не смогла. Для меня по-прежнему каждая роженица и малыш – как первые.

Это волнение и ощущение того, что ты ответственен за целых две жизни – непередаваемо.

Разве душа может потемнеть, если ты помогаешь появиться на свет крохе? А что может быть лучше и вкуснее молочного запаха младенца? Счастливых глаз матери при виде своего малыша?

— Головка пошла, — слегка нервозно говорит хирург. — Щипцы.

Младенца извлекают быстро. Маленькая синюшная девочка не издаёт ни крика, ни вздоха. Медсестра перерезает пуповину, а я сразу же тянусь за амбу-маской для искусственной вентиляции лёгких. Стоящая рядом реанимационная медсестра, как всегда, на подхвате. Мы с ней хорошо сработаны и обычно читаем мысли друг друга заранее, предугадывая следующие действия.

Хирурги продолжают зашивать мать, а мы изо всех сил боремся за жизнь ребёнка: укладываем её на подогреваемый столик и начинаем компрессии грудной клетки, продувая лёгкие через специальную маску вручную.

Но сердце малышки не запускается. Никакой реакции. Только тишина и мерный писк аппаратуры.

Минуты тянутся, как вечность…

— Нет сердцебиения. Асистолия, — констатирует неонатолог (прим. автора: врач-педиатр, специализирующийся на уходе за новорождёнными детьми), глядя на монитор.

— Продолжаем, — выдыхаю я сквозь стиснутые зубы.

Внутри меня нарастает отчаяние: новорождённой не помогает ни адреналин, ни интубация вместо ручной вентиляции лёгких. Грудная клетка девочки поднимается и опадает, как будто она жива. Но сердцебиения – нет.

— Достаточно, — наконец, тихо произносит неонатолог.

По ощущениям, в палате замирает всё.

— Время смерти новорождённой: шестнадцать сорок две.

«Время смерти новорождённой: шестнадцать сорок две».

Я молча выпрямляюсь, как натянутая струна. На моих руках умер ребёнок, едва ли успевший родиться. Эта девочка не увидит своих родителей и никогда не вырастет.

Её душа вернулась обратно туда, откуда пришла...

Мы не смогли её спасти.

Я не смогла!..

Лежащая на операционном столе мать ещё не знает, какое горе случилось в их семье. Всю свою жизнь она будет винить нас в том, что мы не смогли спасти её ребёнка.

Но мы пытались... Пытались...

Дальнейшая работа идёт по инерции и в гнетущей тишине. Анестезиолог контролирует давление матери, хирург зашивает её послойно. Я убираю инструменты, меняю простыни, отмываю лотки от крови. Всё – на автомате и машинально. Стараюсь не думать. Отключить голову и просто выполнять работу без единой эмоции.

Через полчаса операция заканчивается, я помогаю перевести мать в реанимацию, контролирую показатели, проверяю обезбол и сопровождаю её с анестезиологом. После этого с женщиной остаются другие девчонки-медсёстры: они начнут капать препараты, наблюдать за дыханием и следить, как она выходит из наркоза.

А я, вернувшись в операционную, оформляю документацию и заполняю протокол по неонатальной смертности. Когда вся работа проделана, спрятавшись в туалете, снимаю окровавленный халат, маску и перчатки.

Склонившись над раковиной, я остервенело мою руки, стирая невидимую грязь. Тру ладони до боли, стараясь не смотреть в висящее напротив зеркало.

Не хочу видеть свои глаза. И тщательно подавляемые слёзы тоже. Внутри клокочет обида на несправедливость этого мира.

Медики – не боги, они не всемогущие. Но всё же...

Вряд ли я перестану корить себя за каждую ушедшую душу.

— Ты в порядке? — спрашивает неожиданно вошедшая коллега, и я вздрагиваю, поняв, что не заперла дверь.

— Делла, ты выложилась по полной. Не вини себя, — мягко успокаивает она, понимая, как тяжело пережить смену, когда теряешь ещё не начавшуюся жизнь.

— Всё нормально, — кивнув, выключаю кран с водой и отхожу в сторону. Сейчас не до эмоций, мне необходимо закончить смену. — Спасибо, Мэл.

«Время смерти новорождённой: шестнадцать сорок две» — слова без конца продолжают воспроизводиться эхом в голове, как бы я ни старалась их прогнать.

Всех, кто принимал участие в тяжёлых родах, собирают в комнате отдыха на короткое собрание. Нас подбадривают, говорят шаблонное: «Вы сделали всё, что было в ваших силах». И, как всегда, сообщают, что штатный психолог доступен по внутреннему номеру, если кому-то потребуется помощь.

Не знаю, каким образом я ещё не свихнулась после подобных дней. Ведь каждая мать или ребёнок, которых мы не сумели спасти, откладываются огромными рубцами на сердце.

Из-за длительного перерыва мне было ужасно сложно влиться обратно в коллектив и рабочий график, но иного выхода не было. Я сама решила вернуться.

Оставить Джона и прожитые месяцы на Аляске вместе с ним. Поэтому стиснув зубы – улыбаемся и пашем.

Задумывалась ли я о том, каким чередом пошла бы моя жизнь, прими я предложение Грея? Как жила и чем занималась, если бы не сбежала тогда на рассвете?

Первый месяц я размышляла об этом каждую грёбаную минуту. А потом поняла: нет смысла фантазировать о том, чего никогда не случится.

Выбор сделан, и обратного пути нет.

С тех пор утекло много времени. Даже больше, чем я провела в отцовском доме, вдали от цивилизации. Иногда кажется, что всё это приснилось. Оказалось плодом бурной фантазии – и ничего из этого не происходило.

Я не спасала из комы друга брата. Не проводила рядом с ним дни и ночи, вытаскивая с того света. Не выхаживала, не купала и не кормила.

Не слушала колкие высказывания и не терпела гнусный характер, когда он очнулся.

Не испытывала ранее неизведанных, трепетных чувств в груди и бабочек в животе.

Не хотела быть с кем-то настолько, чтобы пустить его в душу и сердце.

Не бросила его, трусливо сбежав...

Переодевшись в светлые джинсы и тонкую розовую футболку в комнате для персонала, распускаю лохматый хвост. Как попало причесавшись, собираю его заново, предварительно попшикав жирные корни сухим шампунем. Не хочется по пути домой пугать прохожих отвратительным внешним видом, поэтому ко всему прочему замазываю синяки под глазами плотным консилером.

Складываю грязную медицинскую форму в специальный мешочек, на выходе из отделения и заношу его в бельевую, бросив в контейнер, который передадут в прачечную.

На этом моя смена заканчивается, и я, не дожидаясь лифта, спускаюсь по лестнице на первый этаж.

Голова раскалывается после тяжёлого дня. Единственное, чего мне хочется, – это тишины и спокойствия в своей маленькой уютной квартирке. Проскакивает даже грешная мысль: хорошо хоть у Алекса ночная смена, и не нужно будет готовить обещанный ужин.

На первом этаже в холле, по обыкновению, стоит гомон. Медицинский персонал, пациенты, посетители около ресепшена – все разговаривают, смешиваясь в единый гул голосов.

Заметив на футболке пятно, я пытаюсь оттереть его ногтем, продолжая неуклюже шагать. Это и становится причиной столкновения с кем-то из посетителей.

— Простите, пожалуйста! — слегка взвизгнув от неожиданности, отскакиваю назад.