Лесной Дозор 3 (СИ) - Вольт Александр - Страница 9

Я сперва решил, что птица, да только птица кричит и умолкает, а этот звук тянулся и тянулся. Так кричит зверь, который попал в беду и уже охрип от собственного крика.

Я свернул с тропы и пошел на голос. Метров через сто, за поваленной березой, я его и нашел.

Волчонок. Черный, как головешка, ушастый, размером едва с две моих рукавицы. Над затылком висела знакомая желтая строка.

[ВОЛЧОНОК МРАКА, 1 УРОВЕНЬ]

Малыш угодил задней лапой в петлю из стального тросика. Удавка притянула его к вбитому в мерзлую землю колышку, и он крутился вокруг этого колышка, взрыхлив снег до самой земли. Видать, давно бился, сердешный.

Я опустился рядом на колени.

— Тихо, тихо, малой, — сказал я негромко. — Не дергайся, хуже сделаешь.

Волчонок при виде меня забился пуще прежнего, зарычал тоненько, по-щенячьи, и клацнул зубками у самой рукавицы.

— Уйди! Уйди! Кусаться буду! — верещал он, а у самого голос срывался на скулеж.

Понимать-то он меня понимал, навык свое дело делал исправно. Да только у зверенышей страх впереди всего. С мелкими надо уметь общаться, что с людьми, что со зверьем. Голос ровный, движения медленные, и никакой суеты.

— Кто ж тебя есть-то будет, — говорил я нараспев, потихоньку подводя ладонь к загривку. — Кожа да кости. Мне таких худых даром не надо.

Я прижал его к снегу, мягко, но крепко, и второй рукой растянул петлю. Тросик врезался над самым суставом, шерсть вокруг слиплась от крови в жесткие сосульки. Я высвободил лапу, погладил малого по хребту и взял на руки. Он весь уместился в двух ладонях. Дрожал крупно, всем тельцем, и сердечко колотилось часто-часто.

Я поднялся и огляделся. Вот тут мне и стало не по себе. Ни следов взрослых волков, ни лежки поблизости, только его собственные петли-восьмерки вокруг колышка да старый человеческий след, заметенный так, что ему неделя, а то и полторы. Волчица щенка в такую пору одного не бросает. Хоть нашего серого возьми, хоть здешнего, черного, а материнство везде одинаково устроено.

Значит, стряслось что-то серьезное, что она про дите в панике забыла. А чтоб волчицу с логова согнать, это постараться надо. Не тот это зверь, что от каждого шороха хвост поджимает.

Оставь его тут, и к ночи малой замерзнет, а если не замерзнет, так лиса приберет. Я расстегнул куртку до половины, сунул волчонка за пазуху и повернул к дому.

Всю дорогу он возился у меня на груди, тыкался холодным носом под мышку и мелко вздрагивал. Я придерживал его ладонью снизу и чувствовал сквозь свитер, как он помаленьку отогревается и начинает посапывать. Пригрелся. Это хороший знак — замерзающий зверь так себя не ведет.

В тамбуре я потопал ботинками, сбивая снег, и створка шлюза лязгнула за спиной. Волчонок от лязга дернулся и вцепился коготками мне в свитер так, что я крякнул.

— Ну-ну, не рви казенное имущество, — проворчал я, стаскивая куртку одной рукой.

А из коридора уже вышел встречающий. Ночес сел посреди прохода, повел усатой мордой, принюхался и вдруг выгнул спину дугой, распушившись вдвое против обычного.

— Шшшш! — высказал он свое мнение о госте.

Волчонок в ответ прижал уши, зарылся мне носом за пазуху и затих, только дрожь по нему пошла заново.

— Так, оба угомонились, — сказал я строго. — Ночес, это гость. Временный. Иди отсюда.

Кот еще посидел, посверлил нас янтарными глазищами, потом дернул кожистым крылом и удалился в гостиную с таким видом, с каким обиженная теща уходит к себе в комнату. Дипломат из меня, конечно, тот еще, но худой мир лучше доброй драки.

На кухне я расстелил на столе чистое полотенце, усадил малого и достал с полки аптечку. Лапу он мне поначалу давать не хотел, вырывался, но я держал крепко. Плеснул перекиси, и на ранке зашипела белая пена. Волчонок взвизгнул, цапнул меня за палец несильно молочными зубами, и тут же виновато лизнул укушенное место.

— Терпи, — сказал я ему. — Вырастешь, матерым волчарой станешь, а пока терпи.

Я прощупал лапу от подушечки до сустава. Кости целы, тросик только мясо надорвал да кровь пустил. Заживет как на собаке, вернее как на волке. Я замотал лапу бинтом, и малой тут же попробовал его сгрызть.

— Ты кто? — спросил он вдруг, оставив бинт в покое и уставившись на меня круглыми глазами. — Ты говоришь. Люди не говорят. Люди только шумят.

— Егерь я, — ответил я, убирая аптечку. — Хозяин этого леса, считай. А ты у нас кто? Имя у тебя есть?

Волчонок наморщил лоб, честно подумал и мотнул головой.

— Мамка звала Малой. И Бестолочью звала.

— Ну, Бестолочь не имя, а характеристика, — хмыкнул я. — А Малой ты не навек. Вырастешь, и что тогда?

Я поглядел на него. Зубенки у щенка, хоть и молочные, а торчали знатно, крупнее, чем у наших волчат.

— Будешь Клык, — решил я. — Как раз для волка.

— Клык, — повторил он, попробовал слово на вкус и приосанился на полотенце. — Клык!

Я налил ему в блюдце теплой воды, покрошил туда тушенки из банки, и пока он чавкал, лязгая по блюдцу зубами, устроил допрос по всей форме.

— Рассказывай теперь, как ты один в лесу оказался. Где мамка твоя, где стая?

Клык дожевал, слизал с носа налипшее и завел рассказ. Складности в нем было немного, у щенков мысли скачут, но картина у меня в голове собралась до кучи.

Гулял он возле стаи, отошел за мышью дальше положенного. Потом в лесу кто-то зарычал. Тут малой аж захлебнулся страхом, лапы у него разъехались, и он снова задрожал. Рык был громкий, страшный, от которого земля гудела, и даже взрослые, по его словам, завыли и сорвались с места. Клык побежал куда глаза глядят, бежал долго, а потом ногу дернуло, и все, дальше он только кричал.

Я слушал его и потирал подбородок. Пальцы сами собой скребли щетину, а внутри у меня поднималось нехорошее, знакомое тепло, от которого челюсти сводит.

Петля. Стальной тросик, грамотный узел, колышек вбит по уму. Человеческие следы только старые были. Выходило, что силки были тех орлов, которых я скрутил и сдал Канцелярии.

Оставалось только гадать, сколько они еще таких ловушек успели понаставить. Сидят теперь голубчики в теплой камере, казенную кашу трескают, а железки их по всему лесу стоят и душат всякого, кто в них попадется. Тросику ведь все равно, кого давить, он хозяйского приговора не ждет.

Живодеров я и в прошлой жизни на дух не выносил, а уж таких, что после себя оставляют лесу смерть на растяжках, и подавно.

За этими мыслями я и не заметил, как за панорамным стеклом смотровой начало синеть. День зимой короткий, оглянуться не успеешь, а уже сумерки. Клык тем временем наелся, обследовал кухню, чихнул от запаха у мусорного ведра и завалился спать прямо на полотенце.

А я сидел, смотрел на него и понимал простую вещь. Оставлять его тут нельзя. И дело даже не в Ночесе с его ревностью. Дикий зверь, да еще магический, в четырех бетонных стенах не жилец, я такие истории видал, добром они не кончаются.

Видал я, как из волчонка, вскормленного в тепле у печки, вырастает ни то ни се. Волком уже не станет, стая такого назад не примет, чужаком пахнет. А собакой тоже не станет, кровь не та. И мается потом такое существо всю жизнь меж двух огней. Нет уж, лучше сразу к своим, пока мамкино молоко на губах не обсохло.

Зверю место в стае. А стаю его я, похоже, знал.

Не так давно с ними на тракте пересекались, возле места, где конвой пропал. Не ближний свет, но по прямой дотемна можно успеть в две стороны на гравиборде.

— Просыпайся, Клык, — сказал я, поднимаясь. — Пойдем твоих искать.

Я оделся, не забыв закинуть автомат за спину, поскольку с тамошней публикой у меня отношения сложились далеко не приятельские, и идти к ним с их щенком без оружия вовсе не хотелось.

Малой ехать согласился с восторгом, устроился у меня на груди и высунул нос в ворот куртки.

Вечерний мороз сразу же ущипнул за лицо. Я шагнул на крыльцо, поднял глаза на темнеющий ельник и замер. Ноги мои приросли к бетону, а рука сама поползла к ремню автомата.