Лесной Дозор 3 (СИ) - Вольт Александр - Страница 12

Я распахнул глаза и уставился в темный потолок. Сердце стукнуло и зачастило. Звук тек ровно, на одной ноте, и в нем угадывался ритм слов, только слова эти были как за толстым стеклом. Я скосил глаза на Ольгу. Она спала, дышала глубоко и ровно, губы ее не шевелились.

А шепот продолжался. И вот что странно, шел он не из коридора и не из вентиляции. Он шел снаружи, словно с улицы. Я сел на диване и прислушался к пространству.

Точно с улицы, со стороны леса, я в таких вещах не ошибаюсь.

Только вот как такое возможно? Вокруг меня бетон в добрый метр толщиной, снаружи мороз и ночь, и никакой человеческий голос через такую стену не пройдет, хоть в упор стань и шепчи до посинения.

Разумный человек на моем месте повернулся бы на другой бок, накрылся пледом с головой и спал до утра. Но непот тянул. Не пугал, вот что удивительно, а именно тянул, звал, как зовет издалека знакомый голос, когда имени твоего не разобрать, но ты уже знаешь, что кличут тебя.

Я поднялся тихонько, чтобы не потревожить Ольгу, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Накинув халат поверх исподнего, в прихожей я сунул ноги в валенки, что стояли у стены для коротких выходов, и взялся за штурвал шлюза. Автомат брать не стал сам не знаю почему. Рука к нему потянулась и опустилась, словно кто-то мягко отвел ее в сторону.

Створка отошла, и ночь дохнула мне в лицо.

Метель прекратилась, небо очистилось и от того мороз стоял такой крепкий, что кожа мгновенно мурашками покрылась. Над черными зубцами ельника висела луна. Снег под ней отливал синим, и каждая тень лежала четко, будто тушью проведенная. Тихо было так, что я слышал собственное сердце.

И шепот. Здесь, снаружи, он стал ближе и яснее, но слова по-прежнему не давались осмыслению. Шел он от леса, от кромки ельника по левую руку от бункера.

Я сошел с крыльца. Пар от дыхания поднимался к луне и таял. Я шел на звук, и с каждым десятком шагов он становился различимее.

«Ближе», — донеслось до меня.

Ноги на секунду приросли к снегу. Мороз забрался под халат, огладил ледяной ладонью грудь, а я стоял и слушал.

«Ближе. Ближе».

И я пошел. Страха толком и не было. Было чувство, какое бывает, когда в детстве дед за руку ведет в предрассветный лес на рыбалку.

Кромка ельника надвинулась, обняв меня тенью. Луна процеживалась сквозь лапы, роняя на сугробы белые пятна. Шепот вел меня между стволами, мимо старого поваленного кедра, и оборвался у одинокой ели, что стояла на малой прогалине. Ель была старая, разлапистая, корни ее горбами выпирали из-под снега.

Шепот теперь шел снизу. Из-под корней. Из самой земли.

— Да ну… — выдал я, догадываясь что это все значит.

Я постоял над корнями, чувствуя, как колотится сердце и как стынут в валенках пальцы. Потом опустился на колено, наклонившись к корням низко, почти касаясь ухом промерзшей коры.

И земля выдохнула мне навстречу одно ясное и отчетливое слово.

«Пора».

Глава 6

Проснулся я под утро с гудящей головой, и первая мысль была вовсе не про Ольгу под боком, а про ель. Я лежал, смотрел в серый потолок и честно пытался разложить ночное по полочкам. Шепот. Луна над ельником. Корни, промерзшая кора у самого уха и шепот из-под земли. Больно уж все это смахивало на сон, какие снятся вымотанному до донышка человеку. Уснул после бурного вечера, вот голова и намешала винегрет из усталости, волков и мистики.

С другой стороны, больно уж подробный вышел сон. Я до сих пор помнил, как стыли пальцы в валенках.

Стоп. Валенки.

Я тихонько выбрался из-под пледа, чтоб не потревожить спящую, и босиком пошлепал в прихожую. Бетонный пол обжигал ступни холодом, и от этого холода остатки сна слетели окончательно. В прихожей я присел на корточки перед валенками и взял правый в руки. Войлок шершаво царапнул ладонь. Я сунул пальцы внутрь, потом ощупал подошву и голенище снизу.

Влажные. Не мокрые насквозь, а именно отсыревшие, как бывает, когда снег на теплом войлоке растаял и не успел до конца высохнуть. И на полу под ними темнело сырое пятно с ободком.

Вот тебе и приснилось.

По хребту у меня пробежал знакомый холодок. Ну ладно, допустим. Но если это был я, то почему последнее, что я помню, это то, как склонился над корнями?

Я провел руками по волосам и почесал затылок. Что-то последнее время слишком часто мистика какая-то со мной происходит. Сначала в смотровой заснул, а затем проснулся в спальне. А теперь манящий шепот. Помню точно, как вышел на улицу, а дальше… снова проснулся в койке. И каждый раз все такое реальное и настоящее, будто действительно происходило.

Или происходило действительно?

Надо было узнать у того, кто всегда бдит.

Я прокрался по коридору в спальню и притворил за собой дверь.

У стены стояли два шкафа. Один настоящий, второй прикидывался. Я подошел ко второму вплотную и зашептал.

— Бу, есть разговор.

Гранитная стенка едва заметно шевельнулась.

— Слушаю.

— Ты слышал, чтобы ночью кто-нибудь выходил из бункера?

— Не знаю, — прогудел он вполголоса. — Я спал.

Я аж моргнул от такого ответа.

— В каком смысле спал? Ты ж камень. Чем тебе спать-то?

— Сон есть у всех разумных видов, — с философским спокойствием ответил Бу. — Форма различается, а содержание едино. Периодическое отключение активных систем ради экономии ресурсов и упорядочения накопленной информации.

— И что, снится тебе чего? — не удержался я.

— Этой ночью мне снилась моя звезда.

Вот и поговорили. Стоишь в спальне босиком и слушаешь от булыжника про его звездные сны. Я вздохнул и снова почесал в затылке. Выходит, ночной променад был целиком мой, и слово из-под корней мне не приснилось. С этим еще предстояло разбираться, но попозже, на свежую голову и желательно при свете дня.

Из глубины бункера тем временем донеслась возня, скрипнул диван, прошлепали шаги. Я велел Бу стоять смирно, выскользнул из спальни и вышел в гостиную.

Ольга уже была на ногах. Она стояла у стены, закутанная в плед на манер римского сенатора, волосы после сна торчали в художественном беспорядке, и смотрела она на меня с широкой утренней улыбкой.

— Доброе утро, дозорный, — сказала она, неспешно оглядывая меня с макушки до пят. — Давно ты у нас по бункеру в таком виде разгуливаешь? Форма одежды у егерей нынче смелая.

Я опустил взгляд. За всей этой суетой с валенками да разговорами со шкафом я так и не удосужился натянуть на себя ровным счетом ничего. Стоял я посреди гостиной гол как сокол, и по коже от сквозняка уже вовсю бежали мурашки.

— Кхм, — сказал я со всем достоинством, на какое был способен, и бочком двинулся к брошенному на кресле халату. — Закаляюсь.

— Да ты не одевайся, я не настаиваю, — промурлыкала Ольга, устраивая подбородок на кулаке.

— Сквозняки у меня тут, — буркнул я, торопливо влезая в рукава и затягивая пояс на два узла. — Застужу чего ценное, потом Канцелярия недосчитается боевой единицы.

Ольга рассмеялась в голос и махнула рукой, мол, сдаюсь. Смех разогнал остатки моей ночной жути, и я был ей за это благодарен.

— Завтракать будешь? — спросил я.

— Буду, — кивнула она и пошла собирать волосы в хвост. — Мне к восьми надо выдвигаться, так что корми, хозяин.

Я прошлепал на кухню, поставил чайник на газ и достал из холодильника хлеб с колбасой и сыром, принявшись строгать бутерброды. Руки делали свою работу сами, а голова моя нет-нет да возвращалась к старой ели на прогалине.

Значит, не выдумал Лешрак, когда сказал, что я все услышу. И, стало быть, действительно пора выдвигаться.

Но для начала надо проводить Ольгу, а уж потом выдвигаться на собрание.

Завтракали мы по-простому, но душевно. Я нарезал хлеба, положил сверху колбасы с сыром, налил кипятка, и мы уселись друг напротив друга.

— Хорошие у тебя бутерброды, дозорный, — сказала Ольга, отхватывая кусок совсем не элегантно.

— А если ты еще их есть правильно будешь, то вообще сказка.