Душегуб - Коробов Борис - Страница 6

Первый раз — в живот. Второй — в шею. Кровь хлынула на пол, густая, сводящая с ума и такая желанная. Мехмед только смотрел. Как отец, которому сын сказал правду, и эта правда была ужасна. Арт повалил его на пол и в ярости вонзал нож снова и снова, пока ножу уже не во что было входить и лезвие не упёрлось в пол.

Доппельгангер смотрел, ухмыляясь, из темноты.

— Вот теперь ты начнёшь жить.

И в тот момент Арт почувствовал… пустоту. Не в желудке, а под рёбрами, в самой сердцевине тела. Она была холодной и всасывающей, как чёрная дыра. И эта пустота требовала. Плоти. Жизни. Голод обрушился не как чувство, а как новый инстинкт, перезаписывающий все остальные.

Доппельгангер вышел из темноты.

Не вытек тенью, не просочился — вышел. Шагом хозяина, вступающего в свои владения. Он двигался иначе, чем раньше, — плавно, текуче, как хищник, который больше не прячется в засаде, потому что засада — весь мир. Он обошёл Арта по широкой дуге, заложив руки за спину, и наклонился над телом Мехмеда, разглядывая его с любопытством коллекционера, оценивающего новое приобретение.

— Посмотри на себя, — произнёс он, и в его голосе звучала гордость. Не насмешка — восхищение. — Ты весь дрожишь. Но это не страх. Это предвкушение. Первый глоток — самый пьянящий. Дальше будет легче.

Он резко развернулся на каблуках и оказался лицом к лицу с Артом. Их разделяли сантиметры. Чёрные глаза — точная копия глаз Артура, только глубже, темнее, с искрами безумия на дне — смотрели в самую душу.

— Ты всё ещё сомневаешься? Всё ещё думаешь, что ты — жертва? — Доппельгангер прищёлкнул языком и покачал головой, как учитель, разочарованный нерадивым учеником. — Ты не жертва, Арчи. Ты — нож. А нож не виноват в том, что его взяли в руку. Нож просто делает то, для чего создан.

Он отступил на шаг, раскинул руки в стороны — жест пророка, обращающегося к пастве.

— Смотри! Вот он — твой создатель. Твой мучитель. Твой бог. Лежит на полу с дырой в животе. И знаешь, что самое смешное? — Он наклонился к уху Арта, понизив голос до интимного шёпота. — Он знал. С самого начала знал, что ты его убьёшь. И всё равно пришёл. Потому что ты — его шедевр. Его последняя работа. А шедевр всегда уничтожает творца. Так устроен мир.

Потом было только тело. Мясо. Еда.

Пальцы дрожали, кровь колотилась в висках, а тело наполнялось теплом, густым и липким.

Доппельгангер опустился на корточки рядом с Артом. Смотрел, как тот ест — жадно, неумело, по-звериному. И улыбался. Медленно, растягивая губы, обнажая зубы — не в оскале, а в улыбке гордости. Он протянул руку — чёрную, полупрозрачную, сотканную из дыма и нефти — и почти коснулся щеки Арта. Почти. Пальцы замерли в миллиметре от кожи.

— Вот он ты, — прошептал он, и голос его дрогнул от странной, почти отцовской нежности. — Вот кто ты есть. Не монстр. Не зверь. Ты — голод. Чистый, честный, святой голод. А голод не извиняется. Голод ест.

Он выпрямился во весь рост. Запрокинул голову к потолку, раскинул руки — и засмеялся. Не истерично, не безумно — торжествующе. Смех его наполнил комнату, отразился от стен, вошёл в тело Арта через уши, через поры, через саму кровь.

— Ешь своих врагов и становись сильнее!

Вкус печени — горький. Металлический. Сердце — плотное. Сладкое. Мозг…

Доппельгангер танцевал. Медленно, лениво, переступая с ноги на ногу в луже крови, он кружил вокруг Арта — тень, обретшая плоть, — и каждое его движение было исполнено того жуткого изящества, какое бывает только у пламени, пожирающего дом. Он струился, вливал слова прямо в мозг.

— Ты чувствуешь это? — Он провёл ладонью по воздуху, и Арту показалось, что по позвоночнику прошлись ледяные пальцы. — Тяжесть в костях. Гул в мышцах. Это не просто еда, Арчи. Это — посвящение. Каждое сердце, которое ты съешь, сделает тебя на шаг ближе к тому, кем ты должен стать. А я буду рядом. Всегда. В каждой тени. В каждом отражении. В каждом сне.

Он остановился напротив Арта, склонил голову набок и улыбнулся — на этот раз мягко, почти по-человечески.

— Ты и я, Арчи. Отныне и навсегда. Добро пожаловать в настоящий мир.

Арт выпрямился. Весь в крови. Его трясло, но сквозь дрожь пробивалось иное — ощущение тяжести. Словно кости его наполнились ртутью, а кожа стала прочнее, подобно камню. Сила не делала его счастливее. Она делала его… реальнее. Осязаемее. Ближе к самой тёмной материи мира.

А доппельгангер стоял за его плечом — теперь не в отражении, не в тени, а прямо здесь, в комнате, — и смотрел на дело рук своих с любовью, на которую способен только дьявол.

Охотник

Он ненавидел общественный транспорт. Ненавидел вечные пробки, эту вязкую жижу из металла и человеческого нетерпения. Ненавидел поезда, забитые до состояния консервных банок с тушёнкой из чужих тел, их удушливый, землянисто-металлический запах вперемешку с потом. Ненавидел и бесконечный гул улиц — сигналящие машины, рваные крики водителей, нескончаемое ожидание на светофорах, которые насмехались над нетерпеливыми. Всё это — как будто чей-то неуклюжий, вязкий ад, в котором он застрял. И всё же он любил этот ад. Любил его не вопреки, а за — за ту злую правду, что пряталась под слоями асфальта и показного благополучия.

Он был его охотничьими угодьями.

Баку — такой серый и одновременно красочный, не отличающийся почти ничем среди тысячи таких же городов. Жизнь в них кишела, перемалывая сама себя в бесконечном цикле потребления. И под этим слоем жира и шума шевелилось что-то древнее, с узким пищеводом и острыми зубами, что питалось человеческими душами.

Он любил этот город и как мог старался защищать живущих в нём людей, которые так раздражали его. Долг. Сухое, казённое слово, которое не передавало ни запаха крови в трущобах, ни тупого ужаса в глазах тех, кому он не успевал помочь. Но другого слова у него не было, а личные причины он давно спрятал под слоем профессиональной рутины, как прячут шрамы под одеждой.

Давид следил за ним с другого конца вагона. Для прохожих — блондин, незнакомец; для Давида — цель. Цель номер семь. Тот, кто последние три месяца оставлял после себя в трущобах Нариманова лишь бесформенные, растерзанные тела.

Поезд застонал тормозами и остановился на станции «Ичеришехер». «Конечная. Просим освободить вагоны», — объявил женский механический голос. Люди хлынули наружу, и Давид встретился взглядом с человеком, на которого охотился. Они смотрели друг на друга несколько секунд, а потом цель шагнула в море шатающейся толпы.

Давид двинулся следом. Он не позволит себе отбиться. Цель не сможет уйти.

Люди в толпе, толкаясь, медленно двинулись к эскалаторам. Давид чувствовал его впереди. Они поднимались, мимо проплывали рекламы лотерей и призывы борьбы с наркотиками.

Давид смотрел на спускающихся людей на другом эскалаторе и думал о том, сколько среди них могло быть таких же, как и его цель. Он смог бы отвлечься и найти их среди толпы, но тогда он рисковал потерять след нынешней цели.

Конгрегация научила его выслеживать их и устранять, показала, какие ужасы творят те, на кого он охотится. Они умели скрываться среди обычных людей. Естественно, сами они тоже были людьми, но необычными.

Долгоживущие, зависимые от плоти и крови своих жертв. Некоторые обладали и совсем уж ужасающими способностями: телепатия, телекинез, шейпшифтинг. Они умели превращаться в гигантских зверей или монстров, которые не приснятся и в самых жутких кошмарах. При мысли о последних Давид машинально притронулся к правому боку, где под тканью куртки скрывался огромный шрам от когтей. Воргуллы. Так их называли.

Давид потерял цель на секунду, но, уже поднявшись на эскалаторе, увидел того выходящим из дверей метро. Выйдя следом, он повернул направо и, обойдя выход метро в виде пирамиды, вошёл в старую крепость через ворота.

Старая крепость представляла собой город внутри города: внутри расположилось множество маленьких ресторанов, отелей и музеев. Каждый день владельцы этих мест зарабатывали на туристах.