Душегуб - Коробов Борис - Страница 5

Смех.

Тихий, как треск льда.

Из темноты, из угла кухни, вытекла тень. Чёрная, как нефть, с лицом Арта, но кривым, как отражение в мутном зеркале, и улыбкой самого дьявола. Он перетекал, менял очертания, то сгущаясь до почти телесной плотности, то истончаясь до дыма. Пальцы его — длинные, с неестественно выгнутыми суставами — скользнули по краю кухонного стола, и там, где они коснулись дерева, остался иней.

— Послушай его ещё немного, брат, — шепнул он. Голос его был тихим, но проникал всюду, как вода в трещины. — Он сладко поёт, да? Старый уёбок, ведущий тебя на бойню.

Он обогнул Арта одним текучим, змеиным движением — и замер у него за плечом. Арт чувствовал его присутствие кожей: холод, исходящий от тени, и странное, почти приятное покалывание. Доппельгангер наклонился к самому уху, и его дыхание — если у теней бывает дыхание — пахло углём и палёным сахаром.

Арт моргнул, чтобы отогнать видение.

Доппельгангер расхохотался — беззвучно, одними плечами, — и в один прыжок оказался напротив, загородив собой Мехмеда. Он присел на корточки перед Артом, как перед ребёнком, которому собираются рассказать страшную сказку, и заглянул ему в глаза снизу вверх. Улыбка его стала шире, губы растянулись так, что треснули уголки — и из трещин потекла тьма.

— Нет. Ты не прогонишь меня, Арчи. — Он щёлкнул пальцами, и звук этот разнёсся по кухне похоронным колоколом. — Посмотри на него.

Тень метнулась к Мехмеду, обтекла его фигуру, как вода обтекает камень, и вернулась к Арту уже с другой стороны. Теперь доппельгангер стоял у стола, поигрывая ножом, сотканным из той же чёрной субстанции, что и он сам. Он вертел его в пальцах легко, небрежно, жонглировал им, и лезвие оставляло в воздухе дымные полосы.

— Он подтолкнул тебя. Он подстроил всё, чтобы ты убил Марго. Он знал. Он ждал этого. — С каждым словом он взмахивал рукой, дирижируя невидимым оркестром, и голос его крепчал, набирал силу, заполняя комнату. — И когда ты упал — он подобрал тебя, как голодного пса.

Артур сжал кулаки.

Доппельгангер заметил это — и просиял. Он подплыл ближе, остановился в шаге, склонил голову набок и смотрел на Арта с нежностью, от которой кровь стыла в жилах.

— Всё, что он говорит, — ложь, — прошипел он, и теперь его голос был повсюду: в стенах, в полу, в костях, в самом воздухе. Он наматывал круги вокруг Арта, касался его плеча — ледяное прикосновение, — гладил по голове, заглядывал в глаза то слева, то справа, то сверху, свесившись с потолка, как летучая мышь. — Ты любил её. Ты хотел быть с ней. А он сделал так, чтобы ты её разорвал. Не потому, что ты монстр, а потому что он хотел сделать тебя таким.

Он остановился. Замер. И в этой неподвижности было больше угрозы, чем во всех его танцах.

— Он знает, что ты опасен. — Доппельгангер наклонился и прошептал это Арту на ухо, медленно, по слогам, смакуя каждое слово, как дорогое вино. — И он хочет управлять тобой. Питать твою боль.

Он отстранился. Раскинул руки — жест гостеприимного хозяина, приглашающего гостя к столу. Только столом был труп Мехмеда, а угощением — месть.

— Сделай выбор, Арт. Первый настоящий выбор. Убери его.

— Заткнись, — прохрипел Артур. — Заткнись…

Арт схватился за голову. Сжал виски ладонями — сильно, до белых пятен под веками, до хруста в костях черепа. Ему казалось, ещё немного — и голова треснет, как переспелый арбуз, и всё это безумие вытечет наружу, и станет тихо. Хоть на секунду. Хоть на вдох. Но тишина не приходила.

Мехмед подошёл сзади. Арт слышал его шаги — тяжёлые, осторожные, — и слышал голос: глухой, встревоженный, пробивающийся сквозь вату. Но слов было не разобрать. Они тонули. Захлёбывались.

Потому что другой голос — тот, что звучал не снаружи, а изнутри, из самой сердцевины мозга, — был громче. Он ввинчивался без сопротивления, методично, как сверло.

Доппельгангер уже не ходил — он танцевал. Медленный, ритуальный танец вокруг Арта и Мехмеда. Он то взмывал под потолок чёрным дымом, то опадал к полу лужицей тьмы, то вырастал из неё снова — выше, шире, страшнее. Его пальцы чертили в воздухе невидимые знаки, и там, где они проходили, гас свет.

— Ты уже понял, — пропел он нараспев, и это была не угроза — колыбельная. — Ты уже всё понял, брат мой, просто боишься признаться. Но я здесь. Я помогу. Я всегда буду рядом. Смотри.

Он взмахнул рукой — и перед глазами Арта вспыхнуло её лицо. Настоящее. Живое. Последний миг. Она смотрела на него — и в её глазах не было страха. Только недоумение. Горькое, обречённое, почти детское. Она не понимала. Не могла понять. Этот человек — тот, кто дарил ей цветы, кто помнил, как она любит кофе, кто плакал под её окнами, — он не мог. Не должен был. Не имел права.

— Но смог, — закончил доппельгангер и развёл руками, как фокусник, показавший лучший трюк в своей жизни.

— Заткнись, — прошептал Арт.

— Арт… — голос Мехмеда прорвался на секунду, но тут же утонул снова.

Доппельгангер схватился за горло, изображая удушье, и расхохотался. Он прыгнул на стол, уселся там, свесив ноги, и болтал ими, как ребёнок на пирсе. Тьма капала с его ступней и растворялась в воздухе, не долетая до пола.

— Ты смог. Ты сделал. Ты.

— Ты знал… — Арт заговорил вслух, и собственный голос показался ему чужим — сиплым, сломанным, дребезжащим на одной ноте. — Всё знал… И допустил… Позволил… Подтолкнул…

В мозгу снова вспыхнуло: её лицо. Теперь — крупнее. Каждая ресница. Каждая пора на коже. И глаза. Эти проклятые глаза, в которых застыл немой вопрос — не «за что?», а «как ты мог?». Она не верила до самого конца. Думала — он одумается. Думала — он всё ещё тот Артур, которого она когда-то жалела.

Доппельгангер спрыгнул со стола. Приземлился бесшумно, как кошка. Подошёл к Арту вплотную, взял его лицо в свои ледяные ладони — и Арт почувствовал этот холод, настоящий, физический, пробирающий до костей.

— Но того Артура больше нет, — сказал он, глядя прямо в глаза. Без улыбки. Без насмешки. С той жуткой, абсолютной искренностью, которая бывает только у безумцев и пророков.

— Замолчи!

Доппельгангер отпустил его лицо и отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Потом раскинул руки и закружился по кухне, хохоча — теперь громко, в полный голос, не скрываясь.

— Есть только ты. И то, что ты сделал. И этот старый хрен. Убей его.

— Замолчи! Замолчи! ЗАМОЛЧИ!

И тогда доппельгангер остановился. Прямо напротив Арта. Вытянулся во весь рост — теперь он казался выше, шире, больше, чем должен быть. Запрокинул голову к потолку, и из его рта вырвался вой. Торжествующий, ликующий, заполнивший всё пространство.

— УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!

Он дирижировал этим воем, взмахивая руками, как одержимый маэстро перед оркестром, и каждый взмах посылал по кухне волну ледяного ветра. Он был везде — на стенах, на полу, в зрачках Арта, в его крови, в его сердце. Он был больше, чем голос. Больше, чем галлюцинация. Он был правдой, которую Арт не хотел признавать. И он пел. Славословил. Благословлял.

Арт не понял, когда его рука метнулась к кухонной стойке. Не понял, как пальцы сомкнулись на рукояти ножа. Всё случилось само собой — или, наоборот, было предрешено задолго до этого мига, как по написанному сценарию. Где-то в глубине, в том чёрном колодце, куда он боялся заглядывать, он уже знал. Знал, что так и надо. Знал, чем это кончится. С самого начала знал.

Он обернулся.

Мехмед стоял перед ним — высокий, спокойный, с этим своим вечным, проклятым пониманием в глазах. Он смотрел на Арта, как на раненого зверя: без страха, без осуждения, почти с жалостью. И эта жалость была хуже всего. Хуже крика. Хуже удара.

— Он сделал это с тобой.

— Это ты убил её, — голос Арта был тихим, почти мёртвым.

— Артур… — Мехмед поднял руку — то ли чтобы успокоить, то ли чтобы остановить. Он всё ещё не верил. Не допускал мысли, что этот жалкий, сломленный, напуганный мальчик способен дать отпор.

Артур ударил.

Лезвие вошло с глухим, влажным звуком — совсем не таким, как в кино. Был только короткий выдох Мехмеда — стон удивления. Как будто он не верил до конца. Как будто он, проживший сотни лет, видевший тысячи смертей, не ожидал, что именно этот — этот дрожащий, раздавленный, растоптанный — оживёт именно так.