Поколение М - Акунин Борис - Страница 7

А по поводу красоты в пьесе, вообще-то дурацкой, есть смешная сцена. «Бенефис» актрисы-«проказницы». Зал будет ржать.

Жанна, служанка принцессы Аэлиты, жалеет свою госпожу. «Ее высочество, бедняжка, такая некрасивая. Глазища большие, ресницы длинные, нос прямой, и стройная — прямо ужас. Никто такую не полюбит. Женихи из других королевств не сватаются. Придется самой царствовать, что еще остается?» Юмор в том, что марсианские представления о женской красоте не совпадают с земными, но Жанна взяла на вооружение последнюю фразу, придав ей собственный смысл. Придется самой царствовать, что еще остается?

Трясясь в автобусе, послушала, как кузины опять трут про свой филфак, сотый раз про одно и то же. Лолка — про пятый пункт, из-за которого ее наверняка завалят, Норка — про запасной план: в университет вступительные в июле, останется еще август — попробовать на филфак Пединститута. Там, правда, будет проблема с узбекством. Приезжает столько девчонок из южных республик, поступать за бакшиш, что получается перебор и всех неблатных «азиаток» валят.

Жанна не выдержала, вмешалась.

— Кончайте ныть, барышни. Если хочешь чего-то добиться, не кисни из-за своих минусов, используй свои плюсы.

— И какие же, интересно, плюсы в том, что я еврейка? — уныло поинтересовалась Лолка.

— Она еще спрашивает! Вы единственная нация, которая может отсюда удрать! Я бы на твоем месте вообще никуда не поступала, а с утра до вечера пилила бы папу-маму. Господи, выбраться отсюда в нормальный мир, где можно нормально жить и зарабатывать! И ты, Норка, на своем рахат-лукуме тоже можешь сладко кормиться. В любой приличной конторе отдел кадров тебе обрадуется. Для отчетности ты будешь «нацкадр», дружба народов, а на самом деле обычная московская цыпа. Я бы на твоем месте оделась бы поузбечистей на экзамены.

Но разговаривать с дурехами было бесполезно. Лолка пробурчала, что родители никогда в жизни никуда не поедут, Норка вообще пропустила умный совет мимо ушей.

Вылезли на Люблинской улице, около кинотеатра «Молодежный», где в малом зале у студии репетиционная база. У входа, на заднем крыльце, дымил Славка. Владимир Григорьевич относился к актерам как к взрослым — разрешал курить.

— Картинно стоит наш красавец-мужчина, — язвительно заметила Лола. — Какая поза, а?

Ростислав Дружинин играл главную мужскую роль. Парень он действительно фактурный, таких изображают на плакатах «Партия сказала надо — комсомол ответил: есть!» Рост, плечи, осанка, ясный взгляд, высокий лоб, фасонная стрижка — маманька бы одобрила. Одевался всегда по-взрослому: пиджак, галстук. Сейчас правда был в голубом переливчатом комбинезоне из ткани «болонья» — такие космические скафандры соорудила Катька.

Славка поглядел на приближающихся подруг без интереса. Посмотрел на часы — демонстративно. Выдул колечко голубого дыма, отшвырнул окурок. Вошел внутрь.

— Докладывать отправился, — прошипела Лолка. — Не Ростислав, а Растиньяк.

Дурнушки всегда дуются на красавцев, которые их игнорируют. А Растиньяк это что-то из французской литературы.

Жанна решила тоже блеснуть. Для институтского экзамена, где надо прочитать басню, она по совету Моржа взяла не замусоленного Крылова, а Лафонтена. «Лиса и виноград».

Подмигнула Лолке.

Ту аж перекосило.

СЛАВА ДРУЖИНИН

«ГЕРОЙ»

Кажется, случилась какая-то хрень, думал Слава, смоля на крыльце «Яву» и поглядывая через открытую дверь в коридор — чтоб не пропустить Владимира Григорьевича. Двадцать минут назад режиссера вдруг позвали в директорский кабинет к телефону, сказали, из горкома комсомола, и что-то разговор затягивается. Неужели наверху задули какие-то другие ветры? Типа решили, что выпускать спектакль на тему международного космического сотрудничества не ко времени. Визит Никсона закончился, но по газетам не поймешь, гладко ли всё прошло. Вдруг разрядка отменяется, и тогда на фиг кому нужна «Аэлита» на всегородском фестивале «Последний звонок».

Разволновался. Неужели столько времени потрачено зря? Хуже того — не разозлился бы Шеф, замзав отдела культуры, что Дружинин втянул его в тухлую историю. До сего момента Слава проходил у товарища Митрошенкова как перспективный кадр, он шутил: ты не Ростислав, ты Растикадр. Осенью папа разузнал, что в свете решений XVI съезда ВЛКСМ горком комсомола постановил активней привлекать к общественно-политической работе старшеклассников, потому что средний возраст комсомольских работников перевалил за тридцать пять и надо готовить смену. Папа сделал пару звонков, и Слава попал сначала к рядовому куратору, потом ступенька за ступенькой, завоевывая доверие, дорос до положения, когда щеглу зеленому уже можно выходить на уровень замзава с оргпредложениями. Перед 1 мая прочитал про визит, про советско-американские полеты, вспомнил, что у Владимира Григорьевича есть пьеса про Марс, тот часто про нее рассказывал — и попросился на прием к товарищу Митрошенкову. Тот сразу оценил идею, похвалил, спросил только: а успеете вы за три недели с хвостиком? Слава твердо ответил: под мою ответственность, я вас, Эдуард Михайлович, не подведу. «А я, говорит товарищ Митрошенков, в тебе и не сомневаюсь, Ростислав Марленович. С такой головой и таким отчеством ты далеко пойдешь. Валяй, сворачивай горы». Тут же выделил хорошее место для репетиционной базы, бюджет на костюмы-декорации, целых пятьсот рублей, и Слава полетел как на крыльях воспламенять Владимира Григорьевича.

Записаться в театральную студию тоже посоветовал папа. Не для того чтоб стать артистом, а чтоб научиться владеть голосом, лицом, психологией человеческих отношений. «Внешние данные у тебя хорошие, мозги варят, стартовые условия тоже неплохие, но этого недостаточно, — объяснял папа. — Умей себя подать, показать товар лицом. Тебе достались времена не такие, как мне. Ховаться теперь незачем, надо поднимать все паруса — и вперед».

Долгая у них тогда была беседа. Из тех, что запомнишь на всю жизнь.

В общих чертах Слава, конечно, знал семейную историю и раньше. Что дед, папин отец, был большевик ленинского призыва, вырос до секретарей одного из московских райкомов партии, но в 1936-м скоропостижно умер от разрыва сердца — не жалел себя, сгорел на работе.

Тот осенний разговор начался как? Обсуждали перспективы, которые могут открыться, если Слава в горкоме себя хорошо проявит. Он со вздохом говорит: эх, если бы дед на самом взлете не умер, то стал бы членом ЦК, а то и поднимай выше. Ты бы начинал с совсем другого старта, ого-го куда взлетел бы. И мне бы не приходилось в горкоме кому-то чего-то доказывать.

Папа посмотрел внимательно, словно прикидывал, созрел ли сын для настоящего взрослого разговора.

— Моему отцу сказочно повезло, что он умер в тридцать шестом. И мне тоже. Проживи отец еще год — посадили бы вместе со всей его компанией. Там ни один не уцелел. Скоро у нас с мамой знакомых вообще не осталось, не к кому было в гости сходить — всюду сургуч на дверях. Друзей не стало — всех по интернатам развезли.

Папа долго рассказывал. Как в 14 лет учился самой главной жизненной науке — осторожности. Всякой, как он выразился, «кислятине». Не лезь в первачи, держись в тени, тише едешь — целее будешь. «Я, Славик, из поколения «осторожных», — горько и печально говорил папа. — Мы, кто уцелел, все Молчалины — «умеренность и аккуратность». Глядели далёко, да летали невысоко. Как же я, сынок, хочу, чтобы у тебя судьба сложилась по-другому».

Потом Слава много думал про это, делал собственные выводы. И, конечно, видел папину жизнь в ином свете. Молчалинская «умеренность и аккуратность» — как безжалостно по отношению к себе. И как точно. В биографиях написано, что папа участник ВОВ, награжден боевыми наградами, сотрудник фронтовой газеты. Но это только звучит героически — «фронтовая», на самом деле от передовой редакция фронтовой газеты далеко, не то что армейской или тем более дивизионной. И награды более чем скромные — «Боевые заслуги» да «За победу над фашистской Германией», которую в сорок пятом дали всем военнослужащим. Зато остался жив и цел. И после войны Марлен Игнатьевич Дружинин выбрал карьеру тихую и надежную, соответствующую его имени: пошел по линии марксистско-ленинского образования. Должность декана Факультета партхозактива в московском Университете марксизма-ленинизма — не бог весть какой Пик Коммунизма, но и не кочка на болоте. Есть контакты, есть доступ к информации — а иначе как Слава попал бы в актив горкома? Высокого старта папа гарантировать не может, но какую-никакую фору обеспечил: трамплин организовал и задал правильное направление.