Camgirl. Откровенная история вебкам-модели - Маззеи Иза - Страница 8

— Люблю.

— Тогда почему не показываешь мне этого? В этом-то весь смысл секса — это доказательство любви. — Джона развернулся в кресле, чтобы видеть меня.

Я задумалась о его словах.

— Я просто… не знаю. Не хочу заниматься сексом, вот и все.

— Ты хочешь нравиться каждому парню, манипулируешь людьми направо-налево, и я тебе это позволяю, но мне нужно, чтобы ты показала, что любишь меня. Что я особенный.

— Конечно же, ты особенный!

— Тогда почему ты не хочешь мне это показать?

— Не знаю.

— Нам лучше лишиться девственности вместе. Мы любим друг друга. Это не просто так.

Он начал наказывать меня за отказ. Когда я садилась к нему на колени, он отчитывал меня:

— Ты не можешь вот так сидеть у меня на коленях и в то же время отказывать в сексе. Это несправедливо. Не дразнись.

Я не хотела дразниться. Я страшилась его неодобрения и начала избегать вообще любых прикосновений. Мое нежелание заниматься сексом приводило в недоумение меня саму. Оно казалось полной противоположностью моей личности. Как может женщина, которая так наслаждается вниманием мужчин, при этом избегать того самого, чего эти мужчины хотят? Я говорила себе, что это потому, что меня больше заботит любовь, чем секс. Но с Джоной я могла получить и то, и другое. Мне следовало бы получить и то, и другое. Так поступают люди в отношениях. Они занимаются сексом.

Я сдалась. Мы выбрали день, и тем вечером после школы я пришла к нему домой, когда его родители были на работе. У нас впереди было трехчасовое «окно». Мы забрались в двуспальную постель и спрятались под светло-голубыми простынями. Он целовал меня, говорил, что любит, и снимал с меня одежду.

— Подожди, подожди! — Я выпуталась из его рук и села.

— Вернись…

Я выбралась из постели и завернулась в полотенце.

— Думаю, нам следует пересмотреть этот план.

— Почему? Мы же все решили.

— Да, но я не уверена, что это хорошая идея.

Джона потянулся за моей рукой. Я вложила пальцы в его ладонь. Она была влажной и липкой.

— Это хорошая идея, — напомнил он мне. — Мы любим друг друга, помнишь?

— А мы не можем вместо этого просто посмотреть «Остаться в живых»? — Я забрала у него руку и села за стол перед компьютером. Подвигала мышкой. — Давай посмотрим «Остаться в живых», а это сделаем в другой раз.

Джона закатил глаза и натянул рубашку.

— Ты не должна так меня обламывать.

Мы смотрели телевизор, пока не пришли его родители. При звуках открывающейся гаражной двери Джона громко вздохнул и вылез из постели. Он поставил компьютер на паузу и, топая, спустился в кухню встречать их, оставив меня одну.

Оказалось, его родители собрались поужинать в ресторане. Они переоделись и уехали на весь вечер. Джона сел за компьютер, загружая очередное кино для просмотра. Его дверь была оклеена коллажем из постеров к кинофильмам. Я читала названия. «Сияние». «Реквием по мечте». «Шоссе в никуда».

Бросила взгляд на его лицо, мрачное и все еще немного сердитое.

— Ладно, давай сделаем это.

Он развернул кресло.

— Снова соскочить у тебя не выйдет.

— Я не буду. Я готова. Давай сделаем это.

Секунда — и на его лице появилась широкая улыбка.

Вернувшись в постель, он навис своим обнаженным телом над моим и протянул руку мимо моей головы, чтобы повернуть к себе будильник.

— Двадцать восьмое августа, семнадцать часов двадцать шесть минут, — торжественно провозгласил он.

После того мы сели в автобус и поехали в центр, чтобы отпраздновать это событие в суши-баре. Вот-вот должен был начаться студенческий футбольный матч, и университетский оркестр оккупировал улицу, дуя в трубы и распевая гимн. Девушки с волосами, убранными в высокие «конские хвосты», и в золотой униформе вращали жезлы и кружились перед оркестром, оскальзываясь белыми кроссовками по брусчатке.

— Слава! Слава «Колорадо»! — вопили чирлидеры.

Рядом с оркестром остановился автобус, и группа детей, державших в руках черные и золотые воздушные шарики, пронеслась мимо, а вслед за ними поспешали родители.

— Смотри! — Джона сжал мои пальцы, когда мы выходили из автобуса. — Они приветствуют нас.

Меня пробрала дрожь. Это был хороший секс — потому что я испытала оргазм. Это был плохой секс — потому что, когда все закончилось, я поймала себя на том, что смотрю в окно и пла́чу. Джона встал с постели и вышел, чтобы выбросить презерватив, и когда он снова вошел в комнату, я вытерла щеки. Он обвил меня рукой и стал целовать мое лицо.

— Почему ты плачешь?

— Мне грустно.

— Потому что мы больше не девственники?

— Нет… — Я задумалась. — Может быть.

Он снова поцеловал меня.

— Все нормально, не волнуйся. Это хорошо. Мы теперь всегда будем особенными друг для друга.

Он поднялся, чтобы одеться.

Я чувствовала себя грязной. Чувствовала себя мерзкой. Хотелось выползти из собственной кожи и свернуться калачиком. Хотелось вернуть все вспять. Мне нужно было прикрыться. Я выпрыгнула из постели и торопливо натянула одежду, внезапно вспомнив, как мать учила меня, что после секса надо пописать. Я метнулась в ванную и села на унитаз.

Секс стал доказательством моей любви. Тем, что заставляло Джону чувствовать себя особенным. В обмен на секс он позволял мне писать эсэмэски другим парням. Писать им электронные письма. Обнимать других парней на секунду дольше обычного. Секс был уравновешивающим актом: если я давала его Джоне, то могла утолять свою компульсивную жажду обладать властью над другими мужчинами. Если не давала, Джона начинал ревновать. А вместе с ревностью приходила мелочность.

— Ты считаешь, это мило — так делать, флиртовать с Джошем на моих глазах?

Мы с Джоной сидели в моем старом зеленом Subaru Outback на подъездной дорожке у его дома. Мы ходили на вечеринку к друзьям, и я провела бо́льшую часть вечера на задней веранде, куря сигареты и расспрашивая Джоша о разводе его родителей.

— А почему это должно быть мило? — Я потянулась к ручке, чтобы открыть дверцу и выйти из машины. Джона не шелохнулся.

— Я не понимаю, зачем тебе нужно играть в эти гребаные игры.

Я помолчала, снова откинувшись на спинку кресла, глядя в ветровое стекло. В окне виднелась голова пса Джоны, бордер-колли, он лаял на нас, освещенный уютным теплым сиянием огней в гостиной.

— Какие игры?

— Иза, — заговорил он, — какую бы глубокую, темную, печальную дыру ты ни пыталась заполнить, это не сработает.

— Заткнись! — Я повернулась к двери, открыла ее и вышла.

— Ты знаешь, что это правда. Я — единственный, кто действительно понимает, кто ты такая, — сказал он мне в спину. — А тебе и дела до меня нет. Ты меня даже не любишь.

— Нет, я тебя люблю.

— Я для тебя ничто.

— Джона, я люблю тебя!

— Докажи.

И я смотрела в потолок, не понимая, как то, чего я не хочу, может быть таким приятным. Джона проводил пальцами по ожогам на моем бедре и говорил, что только он может это облегчить. Потом, погружаясь в уныние, что неизменно случалось каждый раз, я пыталась скрыть слезы и гадкое, мертвое ощущение внутри. Я торопливо вскакивала и шла, к примеру, заваривать чай. Что угодно, только бы помочь себе забыть, что моя кожа вся липкая от пота, и кажется, что она хочет слезть с моего тела, чтобы сбежать подальше от меня.

Джона рассказывал мне, как прочел в одной статье, что после выброса окситоцина во время секса возникает ощущение уныния, и советовал принимать витамины, чтобы скорректировать дофаминовый дефицит. Я принимала витамины, гадая, что со мной не так.

Секс вызывал у меня чувство дискомфорта, и чем дискомфортнее мне становилось, тем громче я разглагольствовала. Если мне приходится иметь дело с сексом, то пусть придется и всем остальным. Когда девчонки теряли девственность, я приветствовала их в коридорах жестом «дай пять». Я пыталась заставить своих подруг тоже лишиться девственности. Меня начинали считать потаскухой, и я не хотела быть единственной потаскухой в школе. Конечно же, я хотела быть лучшей потаскухой, самой «горячей» потаскухой, но не хотела быть единственной. Я была той, которая учит подруг делать минет. Как попугай зазубривала статьи из «Космо» и рассуждала о сексуальных позициях. Всегда была охоча до сплетен — кто с кем встречается, кто кому сделал минет, кто принимает таблетки, кто нет. Когда шел дождь, я выгоняла своих друзей на улицу и заставляла их целоваться, потому что нет ничего романтичнее, чем целоваться под дождем. С удовольствием шокировала их, каждый раз доходя до новых крайностей.