Ледяная кровь - Борх Хьюго - Страница 2

«Хотя бы работала в Кужгане гостиница. Хотя бы…», – и Анна уснула.

…Белая женщина в белом саване бежала по лесу. Бежала легко, почти не касаясь ногами снежного покрова. И вот она уже парила над поверхностью снега, не замечая деревьев. Длинные белые волосы развевались во все стороны…

«Странный сон», – Аня прильнула к холодному стеклу, стала разглядывать мелькавшие стволы сосен и чернеющую за ними глубину дремучего бора. Сумрак леса был густым, почти сизым в этот полуденный час. Угадывались силуэты обитателей леса. Медведи гуляли за деревьями, лоси просунули морды между густыми лапами елей, под кустами затаились волки. Там, среди однообразной ряби деревьев, упала ветка, посыпался снег и мелькнул силуэт человека. Логично было бы увидеть лесника, на лыжах, в тулупе… Но Анна будто заметила девушку, в платье, с распущенными волосами.

Девушка показалась вновь, бежала между деревьями легко и стремительно, будто снег был совсем не глубоким и ноги ее не застревали в снегу. Она перемещалась зигзагами, задевая ветки.

– Стойте! Водитель, стойте! – закричала Анна.

В автобусе поднялся шум.

– Водитель, остановитесь!

Выкрики и недовольные вопли людей прервались выдохом, который сделал остановившийся автобус.

– Там девушка!

Аня выскочила в распахнутой одежде, метров 70 пробежала до поворота, но никого не увидела. Забежала обратно. Они снова поехали.

И снова видение девушки в лесной чаще заставило сердце Ани застучать сильнее.

Она разглядела волосы девушки. Длинные, как конская грива, которую видишь под серебристым лунным светом, они струились за её спиной не просто прядями, а живым, легким, трепещущим шлейфом. Можно было представить, что это пленница монастыря, сбежавшая оттуда и попавшая в наше время. Лесной ветер буйствовал вокруг беглянки, подхватывая ее белоснежную прядь волос, развевая её, запутывая в иглах сосен и солнечных лучах, что редкими кинжалами пробивались сквозь чащу. Казалось, это не волосы развевались по ветру, а сам ветер ткал из них шелковую ткань.

На девушке было что-то светлое и простое – будто длинная рубаха. Лица рассмотреть не удалось, лишь ощущение острой, дикой свободы в каждом взмахе руки, в каждом прыжке через валежник.

Видение пропало. Видение осталось за поворотом. Оно полностью совпадало со сном. И где был сон, где явь?

Еще один поворот, и в глубине леса поднялось большое облако снега, достающее до макушек елей и из него вылетела та девушка. Она будто от кого-то убегала. Но преследователь себя не обнаружил. Это был даже не бег, а какой-то полет над снежным одеялом, настолько стремительный, что беглянка успела скрыться в чаще леса еще до поворота дороги, когда сосны сомкнулись, как театральный занавес. Беловолосая девушка исчезла, растворилась в сером сумраке, будто её и не было. Осталось лишь ощущение чуда – резкое и тревожное. И медленно тающее за окном эхо её белых волос, ещё колыхавшееся в воображении Ани, теперь становилось, пожалуй, единственным доказательством, что происшествие было наяву.

Аня усиленными движениями протерла глаза. Беловолосая девушка как явь, как сон, как галлюцинация… Но где-то была спрятана причина?

И снова Аня пялилась в окно. Деревья мелькали и конца им не было видно. В мрачной глубине леса кое-где осыпался с веток снег, кое-где поднимались облака снежной пыли. «Наверное, бродит зверье», – решила она.

Кто-то из заднего ряда положил руку ей на плечо. Она вздрогнула от неожиданности. Но не открыла глаз, боясь встретить знакомое лицо. Руку убрали. Кто-то сел рядом. Пора взглянуть. Взглянула. Нет, рядом кресло так и оставалось свободным. М. ее преследует даже в мыслях. Она развернулась и уставилась в проем между креслами: позади спали двое пожилых пассажиров, мужчина и женщина. Но такое не могло показаться. В убаюкивающем шуме, который издавал двигатель автобуса раздался тихий неразборчивый голос, в котором удалось различить лишь два слова: «Она придёт…»

2

Анна приехала в Кужган после полудня. Село было завалено снегом, и казалось, уснувшим на всю зиму.

Скоро сумерки. До наступления темноты надо бы успеть устроиться или как минимум определиться с ночлегом. Но в душе Анны, вместо воодушевления от нового места была пустота, густая и оцепеняющая, как этот зимний воздух, пропитанный запахом дровяного дыма.

Протиснуться со своим чемоданом в переднюю дверь долгоиграющего автобуса с первого раза не получилось. Тогда она вышла сама, а потом потянула со ступенек чемодан.

На обледенелой кромке дороги нога предательски скользнула, и сердце на миг ухнуло в пятки, но ей удалось удержать равновесие. Затем Анна инстинктивно закуталась в шарф, словно пытаясь спрятаться от этой ледяной пустоты, и с каким-то странным чувством одиночества посмотрела вслед уходящему автобусу. Когда он, попыхтев, скрылся в снежной дымке, девушка осталась одна перед лицом угрюмого, молчаливого села, где, казалось, время и мороз остановились навсегда. А дети, что катались на картонных коробках с ледяной горки, будто выпали из другого времени.

– Ребята! Где гостиница?!

Они засмеялись и снова полезли на свою горку.

Скоро за спиной голоса ребятни затихли. Село стояло под январскими морозами, аккуратное, снежное, хрустящее под ногами. Но почему оно казалось спящим? Почему не веселым, а таким насупленным, угрюмым, будто собиралось кого-то ругать за провинности. Каким оно будет, когда начнет смеркаться и появятся столбики дыма над снежными шапками крыш, когда придет ночь, и ветер завоет в печных трубах, как лесной голодный зверь?

Знакомство с селом пока не задалось. Ватага ребятишек, лающая собака за чьим-то двором, пробегающая голодная собака под забором, и еще одна ватага ребятишек.

За исключением вытоптанной вокруг горки снег лежал непроницаемым саваном, будто из дома никто не выходил. Аня потащила чемодан по узкой снежной тропке до деревянного штакетника с конским черепом в шапке снега на калитке, потом потащила вдоль штакетника, затем с возвышенности, на которую вывела дорожка, спустила чемодан на проселочную дорогу, прочищенную ковшом трактора, и прижав сумку к груди, снова оглянулась, задрала вверх пуховик, уселась на горку и съехала следом за чемоданом.

– Здравствуйте, а до гостиницы далеко? – обратилась Аня к женщине, спешившей с ведром к колодцу.

Женщина развернулась, оглядела городскую гостью, сняла варежку, и раскрыла местный секрет:

– Так она ж закрыта.

– Спасибо! А где мне поселиться? – не растерялась Аня.

– У нас не курорт. Летом наезжали туристы – палатку ставили, а зимой не едут. В музей иди. На краю улицы. Туды в любу избу стучи́, – позовут Семёна Григорьича. Он любит мерековать (думать – прим. автора). Поселит к кому-нибудь. Предложит пожить в музее, – отказывайся. Дурное тамо. Смотрительница была, она тамо с катушек съехала, и в лесу окончалась (умерла – прим. автора). С болотины (болотистая местность – прим. автора), да с кладбища туды всё таскала. Сгоношили (из старого переделали – прим. автора), – и вот тебе музей. Покойников тревожить нешто. Люди зря не баяют (не болтают – прим. автора).

И женщина махнула рукой, подсказывая, что рассказ окончен.

Аня потянула чемодан по указанному направлению, так и не узнав о расстоянии.

Пройдя метров двести, Аня почувствовала взгляд, – он был оттуда, где она только что разговаривала с «местной» – женщина стояла на том же месте.

Чемодан застрял в каше снега и двигаться не хотел. Деревня встречала её неласково: низкое свинцовое небо, редкий дым из труб, стелющийся по земле, и тишина, прерываемая лишь хрустом её собственных шагов.

Дома стояли по обе стороны, неяркие, будто припорошенные пеплом. И в этой обыденности проступало что-то древнее, настороженное. Вот покосившийся забор. На столбе, у резных ворот, почерневших от времени, ржавой железной проволокой был примотан еще один череп лошади. Из-под шапки снега пустые глазницы смотрели прямо на Анну, и сквозь них был виден кусок серого неба. Казалось, череп не столько отпугивает нечисть, сколько молчаливо предупреждает путника: дальше – чужая территория, живущая по своим, забытым законам. Но назад дороги не было.