"Зарубежный детектив 2026-15". Компиляция. Книги 1-11 (СИ) - Парецки Сара - Страница 617

— Да неужели?

— Вот именно. По понятным причинам было бы нежелательно выдвигать официальное обвинение в шпионаже прямо сейчас. Газетчики сразу начнут вынюхивать, что да как. Поэтому я собираюсь выдвинуть обвинение в краже — похищение цейссовского фотоаппарата стоимостью в четыре тысячи франков. Ясно?

— Вы хотите сказать, что я вам нужен, чтобы идентифицировать аппарат?

— Вот именно. — Он строго посмотрел на меня. — Вы ведь сможете сделать это, не так ли?

Я заколебался. А впрочем, что мне оставалось? В любом случае он все узнает.

— Да, разумеется. — Я почувствовал, что краснею. — Но есть одна трудность. Фотоаппарат, что находится в настоящий момент у меня в номере, — это мой собственный аппарат. Произошла обратная замена.

К моему удивлению, Бегин спокойно кивнул.

— Когда это произошло?

Я рассказал, как все было. И вновь уголки его рта искривились в легкой улыбке.

— Примерно так я себе все и представлял.

— Вы — что?

— Дорогой мой месье Водоши, я отнюдь не дурак, а вы слишком простодушны. Ваше упорное нежелание говорить на эту тему в утреннем телефонном разговоре было слишком красноречиво.

— Но я совершенно не собирался…

— Разумеется, не собирались. Но так или иначе, оба аппарата, как вы уже имели возможность убедиться, на вид почти одинаковы. И если бы мы попросили вас опознать в аппарате, который рассчитываем найти в Тулоне, вашу вещь, ошибка была бы вполне объяснима, верно?

Я энергично закивал.

— И разумеется, когда позднее обнаружилась бы ошибка, вы принесли бы соответствующие извинения?

— Естественно.

— Отлично, с этим, стало быть, покончили. — Бегин поднялся с места. — Да, — добродушно добавил он, — если все пойдет как нужно, не вижу никаких причин, которые помешали бы вам завтра вечером уехать в Париж и уже в понедельник, без опозданий, предстать перед пунктуальным месье Матисом.

В первый момент я даже не вполне осознал суть сказанного; потом, когда она дошла до меня, услышал, как бормочу слова благодарности. Ощущение было такое, словно я только что очнулся от кошмарного сна, испытывая одновременно облегчение и страх: облегчение от того, что это был, в конце концов, всего лишь жуткий сон, страх — от того, что, быть может, это все-таки была реальность, а пробуждение как раз — сновидение. Некоторые фрагменты кошмара упорно отказывались рассеиваться. Я боялся поверить самому себе. Нет, это просто очередной фокус Бегина, уловка, способ завоевать мое доверие. Слова благодарности замерли у меня на губах. Он с любопытством смотрел на меня.

— Если все это правда, — резко бросил я, — если вы меня не обманываете, что мешает мне уехать прямо сейчас? Зачем ждать завтрашнего дня? Если у вас нет ко мне никаких претензий, вы не можете удерживать меня здесь. У вас нет на это права.

— Действительно, нет никакого права. — Бегин устало вздохнул. — Но я же говорил, вы нужны нам для опознания.

— А что, если я откажусь?

— Принуждать вас я не могу, — пожал плечами он. — В таком случае придется справляться самим. Правда, имеются кое-какие соображения, — задумчиво добавил он. — Если не ошибаюсь, вы упоминали, что подали заявление на получение французского гражданства. Ваша позиция в данном деле может повлиять на решение властей — положительное или отрицательное. Французскому гражданину долженствует оказывать помощь полиции в случае просьбы со стороны последней. Тот же, кто столь откровенно пренебрегает обязанностями гражданина и отказывает в такой помощи…

— Но это же откровенный шантаж!

На мое плечо легла пухлая ладонь.

— Драгоценный мой Водоши, впервые встречаю человека, который так любит играть словами.

Ладонь соскользнула с плеча, проследовала во внутренний карман пиджака Бегина, и перед моими глазами оказался конверт.

— Слушайте. По нашей просьбе и в связи с нашими делами вы провели в «Резерве» три лишних дня. Мы хотим быть справедливыми. Тут пятьсот франков. — Он сунул мне конверт. — Этого более чем достаточно, чтобы покрыть понесенные вами дополнительные расходы. И единственное, о чем мы еще просим, — потратить час и помочь нам арестовать тех самых людей, что доставили вам так много неудобств. Неужели вам кажется это неразумным?

— Но вы так и не ответили на мой вопрос. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Повторяю его. Как зовут шпиона?

Бегин задумчиво погладил брыли на щеках и искоса посмотрел на меня.

— Боюсь, — медленно проговорил он, — я не случайно уклонился от ответа. Боюсь также, что я и сейчас не дам его.

— Ясно. Умно, ничего не скажешь. Мне предлагается последовать за вами и увидеть все собственными глазами. А дальше, надо полагать, моя задача сведется к тому, чтобы опознать свой фотоаппарат, который на самом деле вовсе не мой. Так?

Не успел он ответить, как в дверь громко постучали, на пороге появился полицейский и, кивнув со значительным видом Бегину, тут же вышел в коридор.

— Так, — проговорил Бегин, — наш клиент проехал Санари. Пора и нам в путь. — Он двинулся к двери и по дороге оглянулся. — Ну так что, Водоши, вы со мной или как?

Я сунул конверт в карман и поднялся на ноги.

— Конечно, с вами.

19

Эпитафия

В десять сорок пять вечера массивный «рено» выехал из переулка, ведущего к комиссариату, и на большой скорости направился по прибрежному шоссе на восток.

Вместе с Бегином со мной в машине было двое агентов в штатском. Один — за рулем. Другого я узнал, когда он сел рядом со мной на заднем сиденье. Это был мой друг — любитель лимонада. Впрочем, он категорически отказывался вспомнить меня.

Тучи рассеялись. От луны, скользящей высоко в небе, лился свет, растворяющий в себе свет автомобильных фар. За городской чертой двигатель автомобиля заработал натужнее, шины зашуршали по влажной извилистой дороге, бегущей прямо за пахотными землями, принадлежащими «Резерву». Я откинулся на спинку сиденья, пытаясь привести в порядок мысли.

Итак, я, Йожеф Водоши, человек, перед которым не далее как два часа назад стояла перспектива потерять работу, свободу и всякие надежды на будущее, спокойно сижу сейчас на заднем сиденье французской полицейской машины, направляющейся на поимку шпиона.

Спокойно? Нет, не совсем так. Я был отнюдь не спокоен. Хотелось петь. Только не очень понятно о чем. Возможно, меня грела мысль, что завтра, то есть почти через двадцать четыре часа, я буду сидеть в поезде, приближающемся к Парижу. Или дело было в том, что еще раньше, нынешней ночью, мне предстояло узнать ответ на некий вопрос, а именно — что все мои проблемы решены за меня, без малейшей волокиты. Все это не давало покоя.

По-моему, это была чисто телесная, физическая реакция на переживания последних трех дней. Все вело к подобному заключению. В желудке у меня беспрестанно урчало. Хотелось пить. Я зажигал сигареты одну за другой и выбрасывал их в окно, даже не затянувшись. И еще самое, пожалуй, главное, у меня было странное чувство, будто я что-то забыл, оставил в Сен-Гатьене нечто такое, что мне могло понадобиться. Чушь, разумеется. Ничего я, конечно, не оставлял в Сен-Гатьене, что хоть как-то понадобилось бы мне нынешней ночью в Тулоне.

Машина, ровно гудя двигателем, ехала сквозь залитые лунным светом зеленые аллеи. В какой-то момент деревья остались позади, мы выехали на более открытую местность. Здесь росли одни оливы, свет фар придавал их листьям серебристо-серый оттенок. Мелькали одна за другой деревушки. В какой-то момент мы въехали в городок. Мужчина, стоявший на площади, что-то злобно бросил нам вслед. «Скоро будем в Тулоне», — подумал я. Неожиданно захотелось с кем-нибудь поговорить. Я повернулся к соседу:

— Как называется это местечко?

Он вынул трубку изо рта.

— Ла-Кадьер.

— Слушайте, вы имеете хоть какое-то представление, кого мы собираемся брать?

— Нет. — Он вернул трубку на место и уставился вперед.

— Извините за лимонад, — сказал я.