Помолвка с препятствиями (СИ) - Владмар Кати - Страница 44

Жанетт сидела на кровати, закутавшись в одеяло, и при виде корзинки брови ее поползли вверх.

– Помнится, вы грозились посадить меня на одну овсянку.

– Наказание вступает в силу с завтрашнего дня, – я придвинул стол ближе к кровати и принялся выгружать припасы. – Сегодня у нас есть достойный повод. Не каждый день конюшня выигрывает Большой Зимний.

Бокалов у меня не было, поэтому пришлось обойтись простыми глиняными кружками для чая. Вино в них выглядело нелепо, но сейчас меня это не смущало. Я разлил, подал ей, а сам сел напротив.

– За победу?

– За команду, – поправила она и легонько стукнула своей кружкой о мою.

Мясо мы резали одним ножом, хлеб ломали руками. Ни крахмальных салфеток, ни лакеев за спиной, ни двенадцати приборов по ранжиру. Странно, но ни один ужин до этого не имел и половины того вкуса.

– … а на второй канаве, – Жанетт махнула куском хлеба, глаза блестели. – этот, в клетчатом, дернул поводья прямо в прыжке! Я думала, все, приехали. Конь весь перекосился в воздухе, но выкрутился. Чудесный жеребец, ему бы только седока другого.

– А вы видели лицо фаворита, когда я обошел его на вираже?

– Не видела. Я в тот момент любовалась вашей посадкой, – она отпила из кружки и уточнила, чуть насупив брови: – Шенкель, кстати, под конец все-таки уполз вперед.

– Не уполз.

– Уполз-уполз. На полдюйма.

– Клевета. Я был безупречен.

– Ну разумеется. А все мои труды, между прочим… – не договорив, она легко и свободно рассмеялась, запрокинув голову.

Я смотрел на нее и не мог заставить себя жевать. Вино и тепло от печи окрасили румянцем ее скулы, короткие вихры торчали во все стороны. Постепенно из нее выходило напряжение. Она пьянела – не столько от бордо, сколько от облегчения. Становилась разговорчивой, размахивала руками, изображая, как Смитсон летел из седла.

– Вы бы слышали, как он взвыл! Я, конечно, поступила отвратительно и непрофессионально, в приличных скачках меня бы пожизненно дисквалифицировали…

– В приличных скачках его бы повесили.

– Лицемер вы, лорд Рокуэлл, – она ткнула в мою сторону пальцем и прищурилась. – Сами-то. Чуть не забили хлыстом живого человека.

– Не забил же.

– А хотели.

– Хотел, – согласился я, и мы почему-то оба рассмеялись.

Свеча оплывала. За окном давно стемнело, дождь наконец унялся, и в трубе тихо гудел ветер. Я понимал, что нужно уходить. Ей нужен покой, а мне давно пора вниз, на свой топчан. Я даже начал собирать со стола, когда она вдруг сказала:

– Генри.

– М-м?

– Спасибо. За то, что прискакали за мной… – она запнулась, подбирая слова, потом мотнула головой. – В общем, никто раньше за мной не возвращался.

Я повернулся. Она сидела совсем близко, глаза ее были темные и какие-то слегка растерянные.

– Жанетт, любой бы на моем месте…

Договорить я не успел.

Она подалась вперед и ее губы коснулись моих.

Секунды остановились. Я замер с кружкой в руке, как соляной столб, не смея пошевелиться, отказываясь верить. Ее губы были мягкими и теплыми, и это происходило со мной на самом деле. Сердце тяжело хлюпнуло в груди, кружка глухо стукнулась о стол, и я наконец ожил – потянулся к ней, попытался ответить…

Она отпрянула.

Резко, как от горячего. Ее глаза распахнулись, пальцы взлетели к губам. На ее лице застыл ужас человека, который сам не понял, что сотворил.

В опустившейся тишине было слышно только тиканье часов и потрескивание поленьев в печи.

Она открыла рот, потом закрыла. Я видел, как лихорадочно она ищет слова, и краска заливает ее до корней волос. Еще мгновение, и она начнет извиняться, или, что еще хуже, объяснит все вином и благодарностью.

Этого я бы не вынес.

– Прошу прощения, – опередил я ее, поднимаясь. – Это было непозволительно с моей стороны. Я забылся. Надеюсь, вы великодушно спишете мою дерзость на пережитое сегодня волнение.

Она моргнула. Я ясно видел в ее глазах протест: мы оба прекрасно знали, кто к кому потянулся первым.

– Генри…

– Доброй ночи, Жанетт. Не забудьте снять компресс перед сном. – Я сгреб со стола пустую бутылку, зачем-то прихватил нож, положил обратно. – Если что-то понадобится, стучите в пол, я услышу.

И я сбежал. Иначе это было просто не назвать. Лестница проскрипела все свои жалобы, дверь амуничника с грохотом захлопнулась за мной, и только тогда, в темноте, я позволил себе выдохнуть.

Привалился спиной к стене, слушая, как стучит кровь в висках. Я провел ладонью по лицу и обнаружил, что улыбаюсь, как последний дурак.

Она поцеловала меня. Сама.

Я сполз по стене, уставился в темный потолок и понял, что этой ночью мне не уснуть.

Глава 42. Чужая территория

Жанетт

Зима сдавала позиции. С крыши конюшни весь день звенела капель, снег во дворе осел и почернел, превратившись по краям дорожек в ноздреватую кашу. Лошади линяли, и щетки к вечеру обрастали клочьями зимней шерсти.

Работа кипела с рассвета до темноты. За минувшие месяцы наша жизнь выправилась, как выправляется после болезни запущенный жеребец: сначала едва заметно, потом все увереннее. Генри взял еще два заезда — скромнее Большого Зимнего, с призовыми втрое меньше, но зато теперь уже можно было начинать говорить о какой-то стабильности. После второй победы о «конюшне на окраине» заговорили в определенных кругах. Ричард, надо отдать ему должное, подливал масла в огонь при каждом удобном случае — как я подозревала, он расписывал наши таланты в клубах с усердием ярмарочного зазывалы.

Однажды он заявился к нам без предупреждения. Едва заслышав его звонкий голос, я ушла в дальний денник, натянув кепку до самых бровей. Генри со смехом рассказывал о том, как идут дела, но я отчетливо слышала, как неестественно и напряженно звучит этот смех. Перед уходом Ричард вдруг изъявил желание посмотреть лошадей, хотя явно не раз видел каждого из породистых скакунов. Дойдя до крайнего денника, он замер на несколько секунд, в этот момент я скорее почувствовала, чем услышала легкий смешок. Ничего не сказав, Ричард вышел прочь, насвистывая себе под нос.

А потом к нам повезли лошадей.

Сначала не слишком уверенно: отставной полковник привел кусачего мерина, от которого отказались три берейтора. Еще через пару недель — нервную кобылу, которая билась в деннике при звуке грозы. Потом жеребца, покалечившего конюха. Владельцы кривили лица на наш покосившийся забор, но платили – и через шесть недель уводили спокойную, а не запуганную и нервную лошадь. О нас начали спрашивать в конюшнях по соседству, даже без всяких объявлений. В расходной книге, которую мы теперь вели вдвоем, колонка поступлений наконец начала перевешивать колонку долгов.

Единственное, о чем нам так и не удалось договориться – мои выступления.

— Весной у Хартфилда открывается сезон, — заводила я за ужином, аккуратно подбирая слова. — Ровный круг, никаких канав. Максимилиан застоялся, ему нужна работа. И призовые там...

— Нет.

— Генри, это гладкие скачки, там даже падать негде!

— Шеи ломают и на гладких.

Я злилась, хлопала дверьми и высказывала Максимилиану все, что думала об упрямых аристократах. Жеребец в ответ сочувственно жевал мое плечо. Спорить с Генри в этом вопросе было бесполезно – он молча кивал на мои доводы, но оставался при своем.

Только ночью, когда злость уходила вместе с дневной усталостью, я признавала – дело было не в желании меня принизить. Он боялся повторения того, что произошло на стипль-чезе. Я понимала, что он оберегает меня, и это понимание рождало в груди какое-то щекочущее, теплое чувство.

О вечере с вином мы не заговаривали ни разу. Просто сделали вид, что бордо оказалось настолько крепким, что напрочь отшибло память нам обоим. Лишь иногда я ловила на себе его долгие взгляды, от которых в животе вспыхивали острые искорки, но тут же прогоняла это ощущение, сосредоточив все внимание на работе.