Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 64

— Да я для пробы!

— Вот господин Робек приедет, он вам и запишет пробу. В скорбный лист.

Барон обозвал меня душегубом и удалился поправлять шейный платок.

Робек приехал в сумерках. К встрече он принарядился. Всё же в больнице он носил чуть более скромные одежды. Однако в передней он держался так, будто зашёл в очередную свою палату, а вовсе не в дворянский дом. Оглядел, кивнул своим мыслям и молча вручил лакею шинель.

За столом повисло напряжение. Барон Бутурлин ждал совершенно другого гостя. Почтительного лекаря при знатном доме. А получил человека, который не лебезил, ел мало, пил ещё меньше и на все хозяйские рассказы о турецких походах кивал коротко, как кивают больному, когда тот отвлекает от осмотра.

Могу понять, почему между этими людьми имеется напряжение. Бутурлин — дворянин, а вот Робек таковым не является. Однако даже при этом имеет достаточно связей и власти, возможно, даже больше, чем Пётр Кузьмич.

Я сидел меж ними и думал об одном: если возникнет ссора, разнимать их придётся мне.

И грянуло как раз тогда, когда подали гуся.

— … а под Очаковом, помню, свалила меня лихорадка, — барон разошёлся, махнул рукой с вилкой. — Так полковой лекарь, дай бог ему здоровья, три дня кряду кровь мне пускал. Тем и спас! Старая школа, Михаил Михайлович, против неё не попрёшь!

— Спас вас молодой организм, — ровно сказал Робек, не поднимая глаз от тарелки. — Кровь при злой горячке пускали до вас и будут пускать после, я и сам весь век пускал, дело известное. Только вот что я вам скажу: с тех пор как ваш домашний лекарь завёлся у меня в больнице и стал ланцеты придерживать, покойников в моих палатах поубавилось. Мне бы, старику, спорить с ним, а я вместо того подсчёт начал вести… И пока получается, что ланцет проигрывает методикам Михаила Алексеевича. Хотя это ещё нужно сто раз перепроверить. Но мне его мысли нравятся.

Робеку, может, мысли мои и нравятся, но Бутурлин всё явно воспринял не в том ключе.

За столом сделалось тихо. Барон медленно багровел, и я увидел, как на виске у него, впервые за несколько дней, снова толкнулась знакомая жила.

— То есть как это… — он отложил вилку. — Вы что же, сударь, хотите сказать, что меня дурак лечил?

— Я хочу сказать, что наука меняется и будет меняться, — Робек наконец поднял глаза. — Зачем же вы переиначиваете мои слова?

А вот это и хорошо, и плохо одновременно. Вижу, что Робек мыслит близко к тому, как мыслю я. Всё равно мнение его насчёт местной медицины резко не изменить, но я всё же смог чуть до него достучаться. Мышление у него больно гибкое оказалось.

Вот только мне теперь нужно срочно вмешаться в их разговор. Иначе быть беде.

Я отхлебнул квасу, чтобы выиграть себе пару секунд на подготовку.

— Пётр Кузьмич, — взял слово я. — Михаил Михайлович. Дозвольте, я вас помирю, благо оба вы правы. В походе, на молодом полнокровии, при злой горячке кровь пустить порой и впрямь спасение, старая школа не на пустом месте стоит. А в поздних летах то же самое уже и вред пойти может. Всё дело в мере и в том, кому пускать и когда.

Робек хмыкнул. Барон побурчал, но жила на виске улеглась.

Вечер спасён. И это к лучшему.

А дальше случилось то, ради чего я всё это затевал. Робек, отодвинув тарелку, заговорил о трубке сам.

— Я, господин Бутурлин, человек недоверчивый, — сказал он. — Меня казёнными восторгами не возьмёшь, я их за жизнь наслушался. И когда ваш домашний лекарь сунул мне свою деревяшку, я, признаться, думал похмыкать и вернуть, — он достал из кармана сюртука буковую трубку. — А нынче я с ней хожу и вам скажу вот что. Я за эту неделю у двоих больных нашёл то, чего ухом не слыхал и не услышал бы. У одного водянка в груди стоит справа. А слева чисто! Стало быть, колоть надобно справа, а не гадать. У другого сердце с перебоем, какой пальцами на жиле не поймаешь. Тридцать лет я слушал больных ухом. И сейчас начал понимать, что на самом деле эти тридцать лет я слушал вполуха.

Барон взял трубку, повертел, посмотрел в раструб на свечу.

— Дудка дудкой, — сказал он с сомнением. — И что же, всякий лекарь так сможет? Или тут особый талант надобен, как у нашего Михайлы?

— Ухо надобно и неделя привычки, — Робек забрал трубку обратно, и я отметил, как по-хозяйски он это сделал. Будто уже свыкся с ней. — Талант тут в другом, как оказалось. Додуматься надо до этого было! Оказалось-то всё очень просто. Но никто ж не догадался! Пока не появился в моей больнице господин Салтыков.

— Ну, коли так, — барон отставил чарку. — Говорите прямо, Михаил Михайлович. Кладёте вы своё имя рядом с этой дудкой? Ежели да, то я кладу деньги. Мастерская, дюжины, сотни, как Михайло расписал. Ежели нет, то и разговору конец, и допьём наливку просто как добрые люди.

Робек ответил не сразу. Он поглядел на трубку, потом на меня, потом на барона. Понятное дело. Молчит, потому что выучен иначе. Но лишь через этого человека может пойти первая трещина в старой школе.

Недавно майор Бессонов сказал, что сведёт меня с покровителем из военной академии. С важным лекарем, но пока что об этом ничего не слышно. И неизвестно ещё, удастся ли ему это сделать.

Поэтому пока что надежда только на Робека.

— Кладу, — сказал он наконец. — Но с уговором. Первое: дело вести по науке. Объяснять нужно грамотно, что мы создаём. Никаких чудодейственных дудок, никаких зазывал. Второе: первые две дюжины идут в лекарни даром, в Мариинскую и в военный госпиталь, и по ним считаем пользу на бумаге. И третье: ежели хоть раз узнаю, что вещью торгуют, как ярмарочным зельем, моё имя с неё слетает в тот же день. Таковы мои условия, господа. Не понравятся — не обижусь.

Барон напрягся. Две дюжины даром — это по его счёту были выброшенные деньги.

— Круто солите, господин Робек… Даром, стало быть, две дюжины… — и тут барон неожиданно рассмеялся. — А ведь люблю я такое! — объявил он. — Люблю, когда человек за своё имя торгуется, а не за карман. Ну, быть по-вашему. Даром так даром. Значит, скрепим договор!

Дальше вечер покатился гладко. Барон рассказывал про Очаков, а Робек, оттаяв, про Камчатку, и оба сошлись на том, что нынешняя молодёжь пороху не нюхала, при этом оба косились на меня с одинаковым стариковским ехидством. Я поддакивал и следил только, чтобы баронова чарка наполнялась реже, чем ему хотелось.

Когда Робек уехал, Пётр Кузьмич подошёл ко мне и дружески хлопнул по плечу.

— А ведь славный вечер вышел, Михайло. Славный. Дело у нас с тобой теперь настоящее. Ну, ступай спать, лекарь. Заслужил.

Превосходно! Пока всё идёт строго по моему плану. Нынче за столом сошлись деньги, имя и наука.

Главное, не дать никому сунуть мне палку в колесо…

Однако… Палку сунули уже наутро.

Я вышел со двора рано. День предстоял тугой, расписанный по часам, поэтому шагал скоро, прикидывая на ходу, с чего начать. Додумать мне не дали.

— Вот он! — грянуло через улицу. — Он самый и есть!

От угла наперерез мне двигался человек. Мастеровой, крепкий, в фартуке поверх армяка, с лицом красным и решительным, а за ним поспешали ещё двое, и у одного через плечо висел бритвенный ремень.

Цирюльники. Но не из нашей Мариинской.

Первый тут же подлетел ко мне и уставился, как на вора.

— Вы, стало быть, тот лекарь? Салтыков? Который через Фролку нашего брата уксусной науке учит?

Прохожие уже замедляли шаг, оборачивались. Дворник у соседних ворот опёрся на метлу поудобнее, готовясь глядеть представление.

— Я Салтыков. Говори толком, — повысил голос я. — Что стряслось?

— Что стряслось⁈ — он набрал полную грудь воздуху. — А то стряслось, барин, что посетитель мой из-за вас пострадал!

Глава 23

Стоило ожидать, что новая наука обязательно ударится о какую-нибудь преграду. Больше всего я готовился к самой очевидной из преград: к вере в старые устои.

Но тут оказалось всё в точности до наоборот. Нашлись умники, которые мои советы приняли чересчур быстро, так плюс ко всему ещё и воспользовались ими совершенно неправильно.