Второй шанс для Лекаря. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей - Страница 54

Он промолчал, взглянул на меня серьёзно и принялся слушать.

— Первое запомни. На войне пуля не самый страшный твой враг. Хворь пострашнее. Гнилая горячка да кровавый понос в лагере валят народу больше, чем ядра и штыки. Раз в десять больше.

Сергей вскинул бровь.

— Это тебе почём ведомо? — не скрывая скепсиса, спросил он. — Ты ж отродясь не воевал. Без обид, Михаил, но почему я должен верить твоим словам о войне?

— От отца я слыхал, — ответил я ровно. — И от сослуживцев его. Они за столом чего только не поминали, а я, малый, уши грел. Половину лазаретов, говорили, набивает дурная вода да грязь.

Пришлось придумать легенду. Якобы это мудрые опытные солдаты пустили такой слух. Иначе Сергей точно мне не поверит. А если и поверит, всё равно будет задаваться вопросом, с чего вдруг я нечто подобное взял.

— Вода-то при чём тут? — поинтересовался он.

— При том, Сергей. Пей только кипячёную воду, либо из быстрого ручья. Из лужи или из стоячего пруда глотать даже не вздумай. Даже если горло от жажды уже горит, всё равно нельзя! В застоялой воде водится хворь. Поэтому обязательно следи, чтобы котелок всегда кипятили, а уже потом только пей.

Слушал он уже без усмешки. Внимательнее некуда.

— Второе, что тебе нужно запомнить… На войне ранят чуть ли не каждого, тут уж не обессудь. Будем молиться, чтобы ты этого избежал, но лучше быть готовым. Если ранят, первым делом останови кровь. Лекаря в пылу битвы и за час не сыщешь. Сначала перетяни выше раны, туго, ремнём или поясом. Если кровь удалось остановить, то уже, считай, полдела сделал. А после смотри внимательно, чтоб в рану грязь не попала.

— За этим прослежу, Михайло, — кивнул Сергей. — А потом что?

— Промой рану, — продолжал я. — Хлебным вином, коли будет под рукой. И тряпицу сверху клади обязательно свежую. Не первую, что под руку подвернётся. От грязи рана гноится, а гной да антонов огонь тебя в могилу сведут вернее всякой пули.

— Расскажу нашему полковому лекарю, — усмехнулся Сергей. — Вот он удивится. Как бы, правда, он нас с тобой дураками не счёл, Михаил.

— Погоди, я ещё не закончил. Вот как раз насчёт полкового лекаря. Если вдруг возьмётся он тебе кровь пускать без крайней нужды, не давайся. Кровь силы твои держит. Слабому и без того хуже сделается. Знаю, что сложно в это поверить. Но лучше всё-таки запомни.

— Не давать кровь пускать? — Сергей аж выпрямился. — Да всякий первым делом кровь и пускает. Отцу на войне, как он сказывал, чуть ли не ведро выпустили.

— Знаю. Так и у вас будет, — мягко перебил я. — Оттого и толкую. Поверь мне тут на слово. После поблагодаришь.

Он покачал головой, но спорить не стал.

— Третье… И вот сейчас не смейся. Это важно. Береги ноги пуще ружья.

Он было фыркнул, да я не дал ему парировать мой совет.

— В долгом походе солдата из строя чаще валит сбитая да сгнившая нога, а вовсе не рана. Так что держи ноги в сухости. Портянки меняй, суши у костра при всяком привале. Если похолодает, следи, чтоб пальцы не белели и не немели. Коли увидишь, что пальцы поменялись, сразу же их растирай и отогревай. И даже не думай тянуть! Сначала палец страдает, а потом ногу пилят по колено. Вот так оно и бывает.

Повисло долгое молчание. Сергей пытался переварить всё, что я ему рассказал. Уж не знаю, поверит он мне или нет, но знания, данные мной, у него остаться должны.

— Эх и диковинно ты говоришь, Михайло, — заключил он. — Не как лекарь вовсе. Скорее уж как старый служака, который три войны прошёл да все лазареты обнюхал. Странно всё это… Точно от отца одного слыхал?

— От отца да из книг, — солгал я. — Читал я много, а память у меня хорошая, не жалуюсь. Ты лучше запиши всё, что я сказал, — я кивнул на стол, где стояла чернильница. — Всё по порядку. Идёт?

Он хмыкнул, но перо взял. Я диктовал, а он выводил строку за строкой, макая перо и хмурясь над каждым словом. Наконец он вывел последнее и присыпал написанное песком, чтоб не смазать.

Я сделал всё, что было в моих силах. Но глядишь, эти два листка однажды и вернут его домой живым.

— Спасибо, Михайло, — тихо сказал Сергей и бережно сложил бумагу вчетверо. — Я этого не забуду.

В Мариинскую я воротился поутру. За ночь ничего худого не приключилось, и я двинулся с обходом от койки к койке. На этот раз у дальней стены меня поджидал целый спектакль.

Никитин стоял над бородатым мужиком и хмурился, теребя пуговицу на сюртуке. Больного я признал сразу. Карп Силыч, тот самый, что не так давно торговался со мной за пиявки и требовал себе восемь. Чтоб было не меньше, чем у соседа. Нога, из-за которой он к нам попал, давно затянулась, а сам он с казённой койки съезжать не спешил.

Нынче Карп Силыч умирал. Во всяком случае, очень старался, чтоб так казалось. Он елозил лбом по подушке, закатывал глаза и выкрикивал в потолок надтреснутым голосом.

— Aqua vitae!.. Do-lo-ri-bus!..

— Плох он, Михаил Алексеевич, — зашептал Никитин. — С рассвета в жару, бредит, вон и по-учёному заговорил. Не иначе гнилая горячка. Я уж Фрола хотел кликнуть, банки ставить да кровь пускать.

Я присел на край койки, взял мужика за запястье. Пульс шёл ровный да неспешный, как у человека, что плотно позавтракал и захотел подремать. Лоб под ладонью горел, но горел лишь в одном месте.

Очевидно, лоб недавно усердно тёрли. Шея и грудь оставались прохладными. От подмышек несло чесноком за версту, но изо рта, когда он разевал его для нового латинского вопля, тянуло вчерашней кашей, а не гнилью.

Язык чистый. Глаза под закатившимися веками живо бегали за мной.

— Давно бредит? — спросил я громко.

— Да с рассвета, сердешный.

— Мясцо хорошее нынче, между прочим, на обед обещали, — обронил я будто невзначай.

Карп Силыч на миг смолк и приоткрыл один глаз. Спохватился и застонал пуще прежнего.

Всё стало ясно. Я отвёл Никитина на шаг и вполголоса растолковал ему, что к чему. Пусть в другой раз, прежде чем звать Фрола, пощупает пульс да поглядит на язык. В настоящем жару пульс частит и скачет, кожа суха и пышет вся, а язык обложен налётом.

А тут ничего такого нет. Здоров наш мужик как бык, а комедию ломает, чтоб не гнали его от казённых щей на улицу.

Никитин оглянулся на койку, и на лице его проступила обида. Обманул собственный пациент, ещё бы!

— Что ж, — сказал я громко, поднимаясь. — Коли гнилая горячка, дело нешуточное. Простой пиявкой такую хворь не возьмёшь. Фрол!

Карп Силыч насторожился.

— Банки ему на всю спину, пиявок восемь, — принялся сочинять я. — И кровь пустить нынче же. А после свести его в лихорадочную палату, к чахоточным, подальше от здоровых. Там ему самое место.

Вся хворь разом выветрилась из Карпа Силыча.

— Дык полегчало, барин! — он сел на койке бодрёхонек. — Совсем полегчало, как рукой сняло! И жар спал, вот вам крест!

— Чудо, — согласился я. — Не иначе латынь помогла.

За спиной у меня хохотнул Никитин.

Комедия с Карпом Силычем развеселила его, и по дороге в дежурную каморку он всё посмеивался, качая головой. Но позже, у стола с бумагами, он вдруг посерьёзнел.

— А ловко вы его. Я бы, может, и вправду кровь пустил, — он помолчал, теребя воротник. — Знаете, Михаил Алексеевич, я ведь в лекари не от хорошей жизни пошёл.

Я кивнул, не перебивая. Пусть говорит, за ним это водится. Порой он интересные вещи рассказывает. Заодно через Никитина я часто узнаю об этой эпохе то, чего сам не помню из истории.

— Отец мой из полковых писарей. Семья у нас большая, да вот только достатку с гулькин нос… Видите ли, в гвардию мне ходу нет. Ни имения за душой, ни чина. А в лекарскую науку берут и таких, как я, из госпитальных учеников. Вот и подумал я, что хоть здесь себя проявить смогу, — он усмехнулся уголком рта. — Другие морщатся. Всё говорят, мол, лекарь! Руки вечно в чужой крови да гное. А по мне — дело как дело. Не хуже любого другого. Хоть кому-то от меня на свете польза.